Моя жизнь. Часть 6(1). Мое детство.

МОЯ ЖИЗНЬ. ЧАСТЬ 6(1). МОЕ ДЕТСТВО.

Немного проработав на заводе, к весне отец уволился и засобирался в Сочи на заработки силуэтами. Теперь он все больше сидел дома, готовя бумагу и приводя в порядок этюдники, обновляя витрину и летучки (так он называл маленькие складные витрины, не требующие с собой непременно этюдника). Возвращаясь со школы, я находила отца всегда дома и уже не могла позволить себе продолжительные чтения на кухне, но сразу заворачивала в свою комнату, потеряв часть степени свободы, где я могла принадлежать только себе и книгам, где не стоял вопрос о моем питании, когда я быстро удовлетворяла голод и наслаждалась, собственно, небольшим безделием, ибо чтение книг я никак не могла принять за труд, но за великое наслаждение, если желание идет от себя и мысли находят здесь свое пристанище и удовлетворение. Обычно я заставала отца за разными занятиями. Он то читал, то нарезал бумагу, сортировал ее и стопочками укладывал в чемодан, то ел в зале свою привычную еду, когда хотел поесть наскоро, и я в толк никак не могла взять, почему он так пристрастен к простому хлебу, воде и луку, ибо ел он это всегда с превеликим аппетитом, то отец что-то писал, прохаживался по комнате и вдруг, осененный идеей, начинал строчить, буквально подпрыгивая на диване, так, что порою мне казалось, что он и не заметил моего прихода со школы. Иногда мне казалось, что отец просто не переносит мое присутствие, ибо стоило мне появиться в зале, как он прогонял меня в свою комнату, не позволяя сидеть и смотреть телевизор, если телевизор был включен, ничего по этому поводу не объяснял и наслаждался своим одиночеством в двух комнатах до прихода с работы мамы. Я же не понимала, как мне быть, поскольку поведение отца было непредсказуемым и не очень-то благоприятным для меня, загоняло меня в тупик и не сулило ничего хорошего. А дело в том, что мне все тяжелей и тяжелей становилось при отце есть, ибо его контроль, можно сказать неусыпный, сбивал меня с толку абсолютно. Его глаза, когда я садилась за стол со всеми, не отпускали меня ни на секунду. Он собственноручно отрезал мне хлеб, намазывал маслом, отмерял мне количество той или иной еды, кофе, напитка, молока. И эту порцию, давясь или нет, но я обязана была съесть. Я давилась, просила, плакала, ела, не получая от еды никакого удовольствия. Но бывало и так, что я еще не наелась и готова была есть много, но отец, насытившись, считал, что наелась и я, и выпроваживал меня из-за стола. И я уходила, не проронив ни слова, по сути, еще голодная. Я никогда не смела возразить, попросить еду и всегда внутри себя надеялась, что потом оторву кусочек лаваша и тихонько его у себя в комнате съем. Лаваш я любила очень, но оторвать от него незаметно было невероятно, а отцовские глаза не отпускали меня, как-будто ввинчиваясь в меня своим вопросом: «Как ты смеешь сама…». В этом возрасте, мне кажется, я есть хотела постоянно, и очень часто было так, что до обеда было еще далеко, или отец перебивал себе аппетит хлебом с луком, а я все ждала и ждала, когда же он позовет меня за стол, ибо сама пойти не отваживалась никак, как и не знала, как на эту щепетильную тему заговорить. Поэтому я приходила со школы, уходила в свою комнату и ждала, когда же отец захочет есть и позовет меня обедать, поскольку я очень часто и утром не ела и конечно не имела такой возможности в школе, поскольку мне денег никогда не давали. Так в ожидании проходило полчаса, час, два… Время приближалось к трем… Я не могла ни делать уроки, ни читать, но тупо сидела за своим письменным столом, на всякий случай положив перед собой учебник. Мне достаточно было просто сказать: «Иди, ешь». Но отец вдруг ни с того, ни с сего врывался в мою комнату с криком, сдергивал с себя ремень и в ярости и гневе начинал меня хлестать им не просто, а самой пряжкой из-за того, что я не иду есть, что меня надо носом тыкать, что я сдохну от малокровия, и что не жалко будет такую дуру, хотя столько на нее тратится, и столько сил вкладывается, и все попусту. В своем гневе отец был страшен, неумолим, жесток. Он не останавливался, пока не обрушивал на меня такую дозу ударов наотмашь ремнем, что я превращалась в рыдающий, бьющийся от боли комок, никогда-никогда не кричащий, но желающий себе истинно смерти и ненавидящий отца всей своей маленькой и незащищенной душой. Вообще избиения меня носили систематический характер, на моем теле не проходили синяки с кулак и было больно, что не передать. Во мне всегда был какой-то несгибаемый стержень, который запрещал мне кричать, умолять, но просто закрывала лицо и голову руками и ждала, когда он перестанет. После этого он тащил меня есть, снова отмерял мне мою дозу и я, все еще рыдая и запивая водой, которую он чуть ли не насильно вливал меня, впихивала в себя эту ужасную пищу, которой уже не чувствовала ни вкус, ни запах, ни голод, ни сытость. После этого я должна была садиться делать уроки, но выбирала те, которые я еще могла выучить. Приходя в школу, я уже ни с кем не могла разговаривать, я смотрела на чужую беззаботность, как на ненормальное состояние, я не могла принять смех, шутки, разговор ни о чем. Я была вся внутри себя крайне сосредоточенная на своих чувствах. Чем больше отец меня бил, тем четче проступала во мне какая-то моя личность, твердость, мое отличие, что поднимало меня над всеми пониманиями, утверждало какой-то стойкостью, как и обособляло. На переменах я подходила к школьному окну и смотрела на улицу, уносясь все чаще и чаще в свое будущее, где не будет ни авосек, ни мужей, ни обыденности. Непременно, это будет свет, это будет ради других, это будет жертвенно, где не будет места гневу, зависти, богатству, алчности, насилию и унижению. Не отводила я места в себе и любви, хотя иногда это чувство легко касалось… Очень часто в школу я приходила с воспаленными глазами от слез, замкнутая и бесконечно далекая от любых классных мероприятий, как и развлечений. На вопросы учительницы Ирмы Исааковны я отвечала, что поздно ложусь спать…
Было и так, что, уходя в магазин, отец неизменно держал меня в голове и по возвращении тотчас смотрел, а не ела ли я сахар, поскольку его взгляд всегда устремлялся в буфет, где, как на ладони, стояла сахарница с горкой кускового сахара, где последний кусочек непременно увенчивал собою всю пирамидку. Зная это и получив от отца не раз за свое пристрастие, я делала иначе, т.е. брала сахар из непосредственно бумажного куля, но не могла обойтись одним куском, и наступал день, когда меня ловили и отпираться было некуда. Я тяготела к сладкому долго, была за это не раз строжайше предупреждена, как и обругана, но было не принято покупать конфеты, хотя отец покупал то, что более нравилось ему, и это считалось правильно, вкусно, недорого и полезно: пряники, колбасу, сыр, яйца, хлебцы и клюквенное варенье. Мама же пекла не так часто. Фрукты заменяли собой все, но почему-то именно их я с детства не любила. Как-то, помню, к нам в гости ненадолго приехала тетя Тамара, мамина средняя сестра со своей семьей (после смерти Васо она вышла замуж второй раз). На столе целыми днями стояла ваза с самыми разными фруктами: яблоками, виноградом, инжиром, фрукты все ели целыми днями, ваза постоянно обновлялась, я же не прикасалась, ни чуть не вожделела, но сидела рядом у стола и смотрела телевизор. Отец как бы не был в плохом настроении… Однако, в какой-то момент вдруг его лицо исказилось гневом. «А ты почему не ешь фрукты?»- угрожающе спросил он меня. Я сказала, что не хочу. Запустив пятерню в виноград, выдернув целую горсть, он, не разбирая, стал при всех засовывать мне гроздь за гроздью в рот, пальцами насильно затискивая, заставляя жевать, избивая рукою наотмашь, тряся меня, крича не своим голосом, брызжа слюной, потрясая всех своей жесткостью и какой-то жадностью, что все едят… И так вытолкал меня взашей из комнаты, сорвав на мне зло и ненависть к гостям, в который раз избив и унизив. Боясь отца, тетя Тамара притихла, мама сказала, что такая я всегда, и отец и так намучился со мной, муж тети Тамары был потрясен таким ненормальным поведением и сказал, что пора и домой ехать. Удержаться надолго в доме отца люди никогда не могли, и стоило им чуть-чуть задержаться, он непременно начинал придираться к маме или ко мне, драться, всех оскорблять и далее вести себя вызывающе, никого более не приглашая за стол, но садясь и демонстративно кушая сам и заставляя есть меня, остальных игнорируя, далее беря гитару или балалайку, говоря этим, что все сказал и делайте вывод. Поэтому тетя Тамара если и приезжала к нам, то только тогда, когда он на лето уезжал в Сочи на заработки. Однако, когда я проявляла все же интерес к вкусной еде, этот тоже ему не очень нравилось. Отец проповедовал пищу простую и сам ее мог есть и хотел, чтобы я также ела не выбирая. Поэтому, когда я однажды, воспользовавшись тем, что дома никого нет, съела и раздала подругам больше половины напеченного мамой печенья, он снова избил меня, крича, что надо думать и о других, а не совать только себе в рот. Это было его кредо, он на этом стоял, подмечая все за всеми, не давая ни в чем спуску, взгляд его неотступно следовал по всему, что было в доме, все отмерял, контролировал, запрещал или милостиво разрешал. Он знал точно, сколько вареников или пельменей я съела, сколько кусков сахара перетаскала, сколько пряников, печений и пирожков… Где бы он ни был, но, приходя домой, он сразу устремлялся на кухню, все прикидывал, делал заключение и врывался в мою комнату с новыми требованиями и упреками. Таким образом, просиживание дома отца было для меня долгой и изнурительной аскезой, где редкий день обходился хотя бы без скандала или моего избиения. Маму же в этом плане отец не доставал, но как мог приучал ее готовить вещи простые и часто готовил сам каши, в которые вбухивал столько сливочного масла, что можно было поставить и вопрос, а так ли он сам любит простую пищу. Но отец и сам на этот счет подумывал, считая, что мама его очень сильно портит, что он по своей сути может жить под открытым небом и есть что придется, но постепенно втягивался в блага и не прочь был покрасоваться и в костюме, и отходил от того, что называется холомидный вид и простая еда. Такое поведение отца сделало меня на всю жизнь очень щепетильной к угощениям в чужом доме, отшибло всякую охоту зависеть от других в плане еды, и много лет спустя, приходя в гости к родителям, я никогда не могла в этом доме есть, хоть чем-то угоститься, беззаботно посидеть с родителями за обеденным столом, я никогда у них не просила есть с дороги, не зная в их доме голода, интереса к еде, ибо внутри меня вырос непреодолимой стеной запрет, который распространился на всех моих родственников, включая детей. Я уволила себя от этих отношений, от этих забот по отношению ко мне, в этом плане став изгоем во всех празднествах, где только жизнь меня не вела. И когда, умирая, отец попросил, чтобы я съела хоть одну клубнику, купленную для него, я, сидя у его изголовья, не могла себя преодолеть, отказала в столь слабой просьбе, сказав, что клубника куплена для него. Я и теперь, как бы близок ни был мне человек, не ем у него и не думаю, что доставляю ему этим много хлопот, я не позволяю делать для себя и маленькое добро, ибо оно стоит денег, оно есть причина беспокойства, но всегда считаю, что найдутся многие другие, на кого можно и нужно направить свои сердца. Но сама конечно же люблю делать подарки, и, если есть чем, всегда поделюсь и угощу… Хотя и это бывает редко, ибо то, что я могу предложить, другим не вкусно.
РЕЛИГИОЗНОЕ ПОЯСНЕНИЕ.
Здесь мне следует сделать некоторые пояснения, поскольку, передавая события так, как мне виделись на тот период, будучи ребенком, я ухожу от объективности, которую необходимо восстановить через призму совершенных религиозных знаний, ибо цель изложения не только передавать события тех лет просто констатируя их, но более комментировать их применительно к моей ситуации, но так, чтобы и любой мог глубже посмотреть на свою собственную судьбу, поскольку жизнь каждого человека уникальна и выполняет функции преимущественно воспитательные и идущие непосредственно от Бога, как бы ни казалось, что в жизни много несправедливости, жестокости и насилия. Я должна была в будущем заговорить с Богом, полностью давая себе отчет, с Кем я говорю и что от меня требуется. На самом деле с Богом говорят все. Это путь мышления, но это неосознанное общение с Богом в себе. Есть и осознанное, воспринимаемое человеком, как диалог, но человек иной голос в себе понимает, как разговор с некими сущностями, или инопланетянами, или с умершими. Однако, и в таком случае, не зависимо от того, понимает это человек или нет, имеет место разговор только с Богом, но Бог Себя не проявляет явно, не дает понимание человеку, с Кем на самом деле он говорит, не начинает с ним деловой диалог, позволяет относительно себя заблуждаться живому существу, никак не приписывать общению непосредственную связь с Богом. Некоторые люди не выдерживают внутренний голос, ибо еще не привычны к нему, чужое мнение, четко проявленное мыслью в словах пугает, потрясает, а потому не реагируют на него спокойно, ибо это процесс идет по первому кругу. Но и нет ни одного человека, который бы на Земле миновал разговор с Богом внутри себя. Хоть в одном рождении, а то и в нескольких это происходит с каждым. Это объясняется тем, что так Бог постепенно приучает к такому общению с Собой, ибо на духовном плане все говорят с Богом в себе постоянно, обращаются к Богу по любому вопросу, консультируются, получают задания, преданно служат, делают ошибки и исправляют их – все в диалоге на уровне мысли, где одной стороной является Сам Бог, неизменно присутствующий в каждом живом существе (будь то материальный или духовный план, поскольку живое существо, будучи отделенным, неотделимо от Бога, есть его часть, его энергия, частица Его Тела и Мышления). На Земле этот путь невероятен. Между собой люди так не могут общаться. И когда такой внутренний голос появляется еще в неискушенном, он начинает об этом всем рассказывать, тем записывая себя в ряды людей, потерявших разум и очень часто, чтобы пройти эту практику по первому кругу, многие проводят Волею Бога многие годы в психиатрических домах, поскольку с ними общение затрудняется и реакция в результате такого внутреннего потрясения проявляется в неадекватности. Когда же Бог начинает говорить по второму или третьему кругу в следующем рождении, то человек становится более сдержан, внимателен к голосу в себе, готов воспринять Собеседника за известный ему персонаж, выйти на диалог с ним (полагая, что говорит с инопланетянином или духом умершего), и даже получать из его рук знания. В очень частых случаях Бог также выходит на внутренний диалог с человеком через его творчество, подсказывая реально музыку, стихи, прозу, ведя его рукой, когда он рисует. Разными путями Бог учит не бояться в результате такого соприкосновения с неизвестным, но входить в него, вслушиваться, быть к такому проявлению в себе дружелюбным и смиренным. Однако, очень и очень не многие люди знают доподлинно, что с ними в диалог напрямую вступает Сам Бог. Именно те, кто это доподлинно знает, считаются людьми святыми даже самим Богом и так провозглашаются. Но, почему же они святые? Во-первых, Бог, Верховная Божественная Личность, стоит очень и очень Высоко и пойдет на Личный и объявленный человеку контакт только при существовании на человека Божественного Плана. Во-вторых человек непременно должен обладать качествами, которые позволяют Богу с ним общаться Лично. И в третьих, если Бог идет на прямой контакт, незавуалированный пониманием никакой другой сущности, то, значит, дело непременно касается Человечества, большой группы людей. Здесь чаще всего Бог желает спустить на Землю Новые совершенные знания, Святые Писания через вот таких своих представителей, которые и подготавливаются Богом так, чтобы качества человека и Высота Бога были приемлемы, достаточны для Бога, чтоб человек был разумен, имел духовный потенциал и уже имел в свою меру запас знаний, добываемых всегда через практику преданного служения в прошлых рождениях и не иначе. Но где взять этих представителей, которых Веды называют также уполномоченным воплощением Бога? Человек должен иметь прежде всего качества, приемлемые на Земле, но не такие, как у абсолютного большинства, человек должен быть положительным, но в то же время отличаться, он должен понимать в очень большой мере саму жизнь, знать религии в свою меру, тяготеть к совершенству, справедливости,быть добродетельным, аскетичным, доброжелательным, немногословным, терпеливым, сострадательным, трудолюбивым, чист помыслами и желаниями. Человек не может быть абсолютен, но саму норму Бог знает, и она необходимо должна быть добыта на Земле всеми земными путями через все ближайшие рождения, которыми ведет Бог. Это путь долгого воспитания человека, путь достаточно все охватывающий, непростой, путь не легкий, путь преимущественно страданий. Основной упор делается на ту жизнь человека, которому от Бога следует вещать, в которой он, наконец, заговорит, приступит к исполнению возложенной на него Богом миссии. Чаще всего эта жизнь и бывает на виду всех людей, по ней судят, по ней пытаются понять, почему человек избран, что в нем особого, достоин ли он. Вся предшествующая работа Бога над человеком в его предыдущих рождениях сокрыта от всех глаз, и там он мало чем отличался от других. Это с одной стороны, с другой стороны, человек должен так идти, чтобы в данной, уже обозначенной Богом жизни, в кратчайшие сроки обновить все добытые подходящие для его миссии качества быстро, закрепить основательно уже присутствующие в нем качества и развить те, которые были в зачатке, ибо человек начинает работать и говорить прежде всего, если это путь духовный и от Бога, своими качествами, убеждениями и знаниями, которые самые убедительные (находясь при этом в непрерывном диалоге с Богом в себе). Поэтому, чтобы человек, еще не знающий на себя План Бога, пошел правильно, ему с рождения дается то окружение и та обстановка, как и череда ведущих событий, которые бы всеми своими данными качествами и средствами не убаюкивали, но способствовали духовному укреплению и утверждению необходимых качеств, чтобы избранному отсюда и черпать силы, поскольку и Бог на это также будет делать ставку, направляя человека по нужному пути, т.е. на претворение Своего Плана. А также чтобы напомнить человеку в кратчайшие сроки то, на чем он стоял прежде и что, возможно, было его духовным стержнем. Теперь, возвращаясь ко мне, можно сказанное пояснить. Почему Бог направил отца на еду? На то, как я ем? Ну, что здесь особого? На самом деле, вопрос очень существенный. Чтобы заговорить со мной, чтобы дать мне совершенные знания, чтобы дать мне понимание, чтобы я ежесекундно могла общаться с Богом, я должна была, как минимум, стать непривязанной абсолютно к еде, к сексу, к счастью. Это те условия, где я никогда не буду просить у Бога в процессе общения особых материальных благ, особых условий, особого к себе почтения, что бы то ни было, буду терпима, справедлива, понимать страдания других. Эти качества основные. Из них следуют все другие качества, которые делают ум правильно направленным, правильно видящим, не вступающим в мысленное противоборство с Мнением Бога, и главное – доверяющим Богу и предающимся Богу во всем. Избиение с материальной точки зрения неприятная вещь, и ее никому не пожелаешь. Но человек именно через вот такие потрясения делает для себя выводы на уровне подсознания бесценные. Нет ни одного человека не битого, нет ни одного человека, кто не знал бы голод или жадность других, или несправедливость относительно себя и своих близких. Нет и животных таких. Всем приходится мудреть, проходя именно в эти врата страданий, где Бог использует греховность тех, кто еще не достиг своих качеств и кто, несомненно, будет проходить через те же врата, но в свое время. Воспитывая меня самыми разными способами, ведя меня через слезы, боль, откровенные самые низменные качества несовершенных людей, показывая мне жизнь реально, без прикрас, делая это не от случая к случаю, а постоянно, очень разнообразно, Бог развивал мое мышление, именно мышление, а не память, во всех направлениях, так, что духовные вещи стали легко постигаться мной даже тогда, когда я не знала Бога, как Личность, когда все двери к религии были напрочь закрыты. Но скажите мне, любой, кто читает эти строки. Разве каждый не может о себе то же сказать? Может. И больше, и гуще. И несравнимо тяжелей. Это к тому, что ни один человек не мыслит хуже другого, у Бога нет таких любимчиков. Все до единого должны быть Великими душами, и есть они, но не ведают. Каждая жизнь – подготовка к своей славе на земле, которая непременно затребует качества. Каждого Бог уже ведет по пути обретения этих качеств. Каждый на Земле будет Говорить и будет вести за собой. Ничего, ни одно страдание, ни одна слеза, не уходит в никуда, но оборачивается для каждого великим прозрением. Нет таких, кто умнее других. Есть лишь то, что уже проявлено, что проявляется и что готовится к проявлению. Каждый может посмотреть на свою жизнь и увидеть, как его лично ведет Бог, и убедиться, что мудреет на глазах. Поэтому с каждым в свое время будет говорить Сам Бог Непосредственно. А это несравнимое счастье. И его не миновать. И каждый, ведомый сегодня, волею Бога через страдания и знание жизни, как и религиозные совершенные знания, встанет на ту ступень, когда ему будет что сказать другим и повести за собой. Ибо так Бог и строит ступени этой Великой Лестницы к Богу – через каждого, каждый через себя, подготовленный Богом, поднимает других, и этот процесс не имеет границ ни в материальном мире, ни в духовном. Поэтому в целом все равны.

ПРОДОЛЖЕНИЕ.
Диапазон отношения отца к людям был достаточно широк, от унизительного и подобострастного, так, что даже и голос его менялся (к людям малознакомым), до грубого и независимого, пренебрежительного и наглого (к родственникам). Когда такое проявление имело место, я чувствовала большой за него стыд, как и боль людей, которые должны были на себе испытавать этот почти демонический характер. Это был тот человек, который не хотел признавать условности материального мира, все-таки держащие всех в отношении общепринятом. Но, с другой стороны, я начинала видеть и то, что, принижаясь перед людьми незнакомыми, пытаясь лучше выглядеть в их глазах, он умел быть добрым, участливым, и даже иногда весь светился в своей нечастой доброте и возможно делал к ней свои лучшие шаги, как мог, поскольку все-таки немалый отпечаток в его характере был сделан его почти беспризорным детством, его необразованностью и тяжелым временем, в котором он жил. Не было также и над ним той ведущей руки, которая бы его хоть на мгновение останавливала. Такой рукой Был Бог в нем, который давал ему изнутри гнев, объекты гнева и обозрение результата. Гнев также должен был перегорать, ибо ничто не может уйти, не отработав себя, как перегорает и неразумная добродетель, ибо она тоже должна иметь границы и воспитывающие других направления, как перегорает материальная любовь, дружеские отношения, обида, или зависть. По сути, отец неумело любил меня, как и маму, и чего-то все хотел и хотел в нас всунуть такое, но не знал, что, каким путем и шел на ощупь, впотьмах, отнюдь не педагогично, а то и не умно, мысля, что хоть что-то же они должны понять. Редкое состояние благодушия, а то и любви далеко не всегда, но иногда приходили на смену гневу. Бывало, что, сделав себе кофе с молоком, он вдруг чуть ли не бежал в мою комнату и, улыбаясь и настаивая, требовал, чтобы я непременно выпила, приговаривая: « Это так вкусно, вот, выпей, я делал для себя, но не могу удержаться, выпей!». Боясь отца, я не возражала, но думала: «Почему он не сделает всем и всем не предложит?». Прямолинейность и бестактность отца всегда ввергали в печаль, с ним никогда и никуда не хотелось идти или ехать, также, когда приходили в дом другие люди, то не понятно было, что от него ожидать. Он мог при госте сделать маме замечание по поводу еды, требуя, чтобы она не все выкладывала на стол, а оставляла на другой день. Улхан или, как мы его называли, Алик, не был обидчив и этим подкупал отца. Он был человеком понятливым, в меру разговорчивым, мягким, не идущим никогда на конфликт. Отец к нему относился с уважением и почти что считал за своего, на кого выпады отца никак не адресуются. Не имея еще семьи, Улхан любил, не смотря ни на что, проводить у нас время, ел все подряд, иногда приносил арбуз или фрукты, как и пирожные. Чаевничал он охотно, и отец говорил, что ему нравится, когда на него не очень-то обращают внимание, ибо он по природе дурак, и что Улхан делает правильно, что так реагирует на отца и ведет себя непринужденно, как дома. Действительно, Улхан не ждал, когда ему поднесут чай, но сам шел на кухню, разогревал и пил чашку за чашкой, чаще всего без сахара, отчего отец настойчиво требовал, чтобы он себя не стеснял. Иногда отец раздабривался и сам предлагал ему еду собственного приготовления. Однажды отец предложил ему борщ, в который по великому своему пониманию бросил и макароны. Надо сказать, что Улхан нормально к этому отнесся, сказав, что любит русские блюда любые, хотя чаще всего это имело отношение к маминым супам, голубцам, фаршированному перцу и особенно к жаркое, которое он легко ел, даже если там была свинина. Тетя Броня также любила к нам захаживать, как и праздновать с нами Новый Год, Ноябрьские, Майские праздники. Но и с ней вышел как-то неприятный случай по причине ужасного характера отца. Как-то на Новый Год у нас как всегда собрались Улхан и т.Броня. Броня, чтобы не идти с пустыми руками, принесла рыбный холодец и бутылку вина. На самом деле это была необычайная ее щедрость, поскольку она была очень экономная женщина, так, что к ней в гости никто и никогда не заходил, как и мы. Но у нее была и своя причина. Муж ее работал экскаваторщиком, и она слаживала копейку к копеечке, чтобы когда-нибудь переехать в Баку, т.к. всю жизнь любила этот город и мечтала там умереть. Переезд возможен был только через обмен и с немалой доплатой. Поэтому рыбный холодец был вершиной ее возможностей. Отец же посчитал ее холодец оскорбительным, и к тому же он имел мало привлекательный вид и запах, а потому поставил ее тарелку перед ней, указав этим на то, чтобы она сама ела то, что принесла. Быстро сообразив, что к чему, она вспыхнула, схватила свой холодец и бутылку и ушла. Никогда не было так, чтобы праздник прошел без инцидента. Всякое празднество в доме непременно сопровождалось скандалами, драками и прочими выходками отца, который был и сам не рад себе и не мог обуздать свой гнев, жадность, псих. Отца буквально мутило от покупок, от накрытых столов и иной раз от непрошенных гостей. Только мама приносила с базара сумки с продуктами, его ревизия начиналась тотчас, хотя деньги на праздник он выделял охотно и всегда. С кем и с чем отец боролся, не понятно и теперь. Или с мамой, которую невозможно было переделать, или с собой, тяготея в себе к прошлому аскетизму и неприхотливости, к простому образу жизни и экономии. Так, свиные ножки или куриные потроха на холодец летели с моего балкона , где начинался пустырь. Далее крик, скандал, который был слышен на весь двор. Но все выкинутое мама неизменно собирала, готовила, и он уплетал как ни в чем не бывало с тем, чтобы опять к чему-либо придраться.

ОТСТУПЛЕНИЕ.
Вообще, почему отец проявлял гнев в праздники? С материальной точки зрения объяснений может быть несколько: жадность, гневливость по природе, психическое заболевание, предубеждение, причины, имеющие корни в прошлом, в воспитании… Однако, следует понимать и другое. Все, даже самые непривлекательные качества, их проявление в определенном кругу людей, непременно имеют свои очень весомые причины. Прежде всего. Что такое ГНЕВ? Это энергии, которые изнутри подаются человеку Самим Богом. Но подаются не просто так, а в связи с качествами человека, с его на данный момент ступенью духовного развития, в связи пока с его готовностью это качество использовать, как нечужеродное ему. Но каждый берет эту энергию изнутри в свою меру и в зависимости от ступени своей духовной реализации, где направляющими является религия и уровень морали и нравственности в обществе. Эта ступень тянется в человеческие отношения из животного мира, где была необходимой в связи с борьбой за выживание. Душа непременно проходит все дочеловеческие формы жизни, где гнев является формой защиты и выживания на уровне жизни в дикой природе. В человеческих отношениях это качество никуда не девается, не исчезает, но отрабатывает себя, перегорает, проходя через Законы человеческого общежития, как законы Бога, требующие контроль своих чувств осознанный и на что по сути направлено общество в целом, осознанно и не осознанно. Т.е. гнев отца был вызван, по сути, его природными качествами на данный момент, также поддерживался другими его качествами, которые оперируют к определенному мышлению, которое ему еще свойственно, защищающему это качество, подводящее ему оправдательную причину, способствующее проявлению этого качества, поднимая его наверх на общее обозрение, оцениваемое другими, и в результате чего ставится оценка окружающих самой личности, через эту оценку начинающей видеть суть качества, степень запроса общества на него и идущего на самокритику, очень медленную, но неотступную. Так постепенно, через проявление, через оценку других, через внутреннее неудовлетворение и происходит сгорание любого качества, когда оно заведомо греховно; но, сгорая, оно попутно решает собою и своим горением и другие вопросы, связанные с развитием других людей, намеченных Богом и подходящих своими качествами, которых тоже это горение задевает и преобразовывает. Т.е. не зависимо от того, была бы я его дочерью или не была бы, но это качество гневливости обязано было найти выход, проявить себя через видимые причины и основания, опять же подаваемые Богом через мысль, но подходящие чтобы их взять в себе за основу. Однако, Бог нас троих соединил в семью с тем, чтобы это качество было направлено очень долгое время, если судить с человеческой точки зрения, на двоих – меня и маму. Почему это было сделано? Прежде всего – кармические причины. И я не всегда была ребенком, и мама не всегда была слабой женщиной. Значит, в предыдущих рождениях было и так, что мама и я в других телах проявляли гнев непременно, через гнев диктовали другим людям, проявляли насилие, срывали праздники, дебоширили, дрались, скандалили, были невменяемы и т.д.
Карма находит всегда, во всех телах, даже если человек поумнел, стал более мягким, гибким по другим воспитательным причинам, научился через религию контролировать свой ум и чувства. Но к чему такие воспитательные меры, если уже живое существо все поняло, стало на новую ступень духовного развития? Значит, этому есть, опять же, необходимость. Человека, его понимание нужно обновить, освежить память об этом качестве и его сути, пропуская его через сознание активно (через страдание), и в этом плане и извлечь отсюда и другие качества и дать им ход или, напротив, уничтожить их на корню, не давая им развитие. Т.е. прошлые греховные деяния отзываются с тем, чтобы вновь поднять человека на новую ступень и даже не по тем отрицательным качествам, которые были в основе, а производным. А этим производным качеством была во мне, как и в маме, склонность к материальным праздникам, днем рожденьям, застольям. Мало кто поверит, но склонность к праздникам, к дням рождениям, к подаркам, является вещью в материальном мире достаточно греховной. Идущий по этому пути однозначно имеет высокое эго, устремлен к чревоугодию, сексуален, не смиренен, алчен, направлен в удовлетворению чувств. Бог попускает, но никогда не благословляет большие застолья, попойки и очень часто наказывает их завсегдатаев. Часто веселящийся, наполняющий свой чрев, обеспокоенный им, как правило, человек недуховный, не чистый помыслами, не идущий на помощь к другим, толстокожий к страданию других, ибо идет по пути вечных праздников, пустых разговоров, пьянства и отупения. Бог находит, как таких поднять. Но это – только страдания. Поэтому руками отца Бог, тем более меня, ту, с которой должен был заговорить, стал отводить руками отца и его хоть каким-то примером от праздников, от дней рождений, от пьяного разгула, от самовозвеличивания, потрясая нас этими праздниками так, что одно упоминание о них на меня наводило не ужас, а панику. Я возненавидела свои дни рожденья, я не могла присутствовать без страданий ни на одном застолье, во мне как умерло навсегда всякое тяготение к особой еде, к деликатесам, к мясу, ко всему, что наслаждает плоть. Для меня еда и праздники превратились в оковы, которые я срывала и срывала, пока меня не перестали приглашать на них, пока не поняли, что я такая есть и меня так надо принять, что от этого никто не страдает, что так можно жить. Бог руками отца сделал меня свободной и независимой от многих вещей материального мира. И кто бы знал, что так жить легко, что так жить -значит жить независимо, что так жить – можно и отдавать тем, кому надо, кто нуждается. Также надо знать, что очень и очень многих Бог ведет именно этими, но своими путями страданий, повторяя урок вновь и вновь, годами, десятилетиями, пока человек не поймет, не пропустит через ум, не выработает в себе отказ от той или иной привязанности, пока не оценит ее со всех сторон, пока не вынесет свой окончательный вердикт. На первый взгляд кажется, что Бог жесток. Но у Бога нет других путей воспитания. Бог не может отнять, Бог может сжечь на огне ума и на огне чувств, делая это постоянно, пока качество не отработает себя и не уйдет в небытие, водрузив самого человека на более высокую ступень развития. Бог поступает так, как поступает любящий отец. Он готов так избить, чтобы дошло. А когда доходит – ребенок спасен, а это для отца выше, чем мнение неумного ребенка об его отце. Но придет время, и он непременно воздаст Ведущему.

ПРОДОЛЖЕНИЕ.
В одной из таких праздничных драк, когда мне было лет тринадцать, я попыталась защитить маму, встав между ней и отцом. Удар по голове неслыханной силы, очень мощный в одно мгновение оглушил меня и свалил с ног. Я потеряла сознание. Облив меня водой и положив на кровать, отец таки избил маму. После этого я почти неделю еле ходила, едва держась за стенку, едва перенося головную боль. Не было извинений отца. Ничего не говорила и мама. Некоторое время он как бы ушел в себя, все больше играл на гитаре, сидя на диване и, как всегда, поджав под себя одну ногу, пел свои далеко не веселые песни. Иногда он начинал себя критиковать, показывая, что и сам от себя устал, что никак не может с собой сладить и долго сидел задумчиво, или снова ставил перед собой стакан с водой, соль, и хлеб или огрызки хлеба, которые всегда молча доедал за всеми, ибо не терпел, когда в доме пропадал хлеб, и ел, в этом находя свое успокоение и не зная, что так и очень долго так будет корчевать и выкарчевывать свои дурные качества, от который уже и самому становилось тошно. Критикуя себя, он говорил, что он идиот по природе, что не может никак собой управлять, что в момент гнева не может его удержать. Мне же говорил: «Ну, что ты ревешь? Да пошли ты меня матом, я хочу, чтобы ты не сопливилась, а была твердой и несгибаемой». Было понятно состояние отца, но матом слать было не по мне. Я просто становилась внутри себя его антиподом, хотя всегда чувствовала, что все же есть вещи, где отец прав. Ну, зачем эти вечные праздники? Но… все же, хорошо, что путь аскетизма для меня не начался еще тогда… И уют скрашивал нашу жизнь, как и вкусная мамина еда. Так, что одной рукой Бог давал, а другой придерживал. Что, по сути, было и воспитательно и не чрезмерно утомительно. Ибо даже великие святые желают хоть маленькие праздники, ибо один постоянный пост может и действовать удручающе, мешая пути духовному. А где уж было нам. Не тяготея более к праздникам, я с благодарностью вспоминаю маму, движущуюся в соответствии со своей сутью вперед как танк и этим решая свою маленькую, поставленную перед ней Богом задачу – очеловечить и приучить к семье одичавшего человека, нашего отца.
В редкие дни перемирия или хорошего настроения отца мы играли в шахматы, беседовали о книгах, отец вдохновлено рассказывал о своем детстве, о первой любви, о своем бродяжничестве, о первой семье, с горечью повторяя маме, что первая жена всегда понимала его с первого слова, а с ней – одно мучение, но тут же добавлял, что любит ее и ничего с этим сделать не
  • нет
  • avatar Anonymous
  • 152

0 комментариев

Оставить комментарий