Хачапури.

Рассказ «За буйком» автор Zlobodnevskaya

Я впервые увидел тебя на сером, пахнущем пивом и рапанами, гулко громыхающем от болтовни курортников, воплей разносчиков и попсовых мелодий, пляже.
Неделя беспечного безделья приучила меня к отсеканию этих шумов путём мысленного погружения вовнутрь себя. Брёл ли я по этому влажно дышащему городку, валялся ли на тахте в комнате своего пансионата под звонкие предутренние кукареки всех петухов окружающего частного сектора или сидел за столиком на местном пятачке развлечений, именуемом «зелёнкой», методично прихлёбывая слабоалкогольное пойло – всё окружающее проскальзывало по касательной к той оболочке, которая именовалась мной.
Этот день на пляже не был исключением. Я возлежал на полотенце, старательно поворачиваясь на нём и вместе с ним вслед за солнцем для наибольшей красоты загара. Судьба, приняв облик неровно загоревшей и шелушащейся от солнца девчонки, расшалившейся от обилия света, моря и неразберихи, брыкнула ногой с розово-серой пяткой и попала фонтанчиком песка и крошечных пляжных камешков мне в лицо. Отсчёт выделенного лимита счастья пошёл. Я фыркнул и потряс головой, стряхивая налипшие песчинки. Пляжный шум накрыл меня раздражающе щекотной волной. Решив, что на сегодня хватит, я привстал, оглядываясь. Несколько явных студенток звонко переговаривались поодаль, считая мелочь и складывая её в пухлую ладонь тётушки Ренаты – торговки вразнос. Тётушка была местной достопримечательностью. Её зычный вопль «Хачапури, пахлава, чурчхела!!!» был привычным дополнением к общему мелодическому фону пляжного дня. Судя по выражению её лица, требуемой суммы не набиралось. Поднимаясь и лениво тяня за собой полотенце, я услышал обрывок фразы: «Вот нафиг ты выкупила эту чушь? Теперь на пять не хватит!». Оглянувшись через плечо, я заметил неровно заколотую и оттого шаловливо небрежную гривку пепельных волос и досадливо блеснувшие глаза. Сказав: «Обойдусь и без хачапури», ты сделала несколько шагов в мою сторону и села на плоские камешки, выложенные в виде неправильного овала. Предмет осуждения подружек – книга – был с тобой. Скользнув взглядом по обложке, я невольно хмыкнул – увидеть на адлерском солнцепёке, потрясаемом «нетленкой» Нарцисса Пьера из хрипящего динамика, «Гроздья гнева» Стейнбека… Ответом на хмыканье был достаточно холодный взор. Но глаза твои, цвета расплавленного гречишного мёда, были подёрнуты дымкой обиды, что немедленно подвигло меня на слабо мотивированные действия. Уронив к твоим ногам полотенце и лихо встав на него на одно колено, я выпалил: «Не соблаговолите ли преломить со мной хачапури, госпожа?!» На мгновенье испуганно замерев с приоткрытым ртом, ты вдруг безудержно расхохоталась, а я, полуобернувшись к равнодушно считающей мелочь разносчице, распорядился: «Один самый большой хачапури для Прекрасной Дамы!». Время рвануло вперёд испуганным котёнком.
Свежий хачапури, пахнущий острым сыром; разговор, настороженный сначала, но всё более быстрый и меняющий темы от любимых строк и мелодий до детских воспоминаний; пёстрые
камешки набережной, сточенные уже не одним поколением праздношатающихся; походя сорванный разлохмаченный цветок – образчик местной флоры, привычно засунутый тобой за бретельку купальника; холодный шипуче ударяющий в нос «Спрайт» и очередной хачапури с какими-то южными травками; твой смех, похожий на звучание челесты; гомонливый, ароматный от зелени и пряностей, фруктов и чеснока, вяленой рыбы и местных вин, базар и напополам съеденная дынька; твои мелкие случаи из студенческого быта; солидный мост через вяло текущую на подходе к морю горную речушку с мутной водой и названием почти из одних согласных — Мзымта; переходы по мере пропекаемости с солнечной стороны улицы на затенённую платанами; моё неловкое признание о судорожно рифмованном своём графоманстве и скованное цитирование некоторых перлов, благосклонно отмеченных твоей улыбкой; непроизвольный переход на «ты»; внезапное осознание того, что уже седьмой час дня, а мы бродим по центру города в пляжном прикиде – ты в купальнике и насквозь прозрачном платке, обмотанном вокруг бёдер, я – в каких-то невероятно легкомысленных шортах и с голым торсом.
Но столько ещё не было сказано друг другу! И когда в ответ на моё предложение растянуть этот подаренный нам день на вечер и далее ты просияла улыбкой и так радостно мотнула головой, соглашаясь, что из спутанных локонов твоих выскочила заколка, и они спирально развернулись, рассыпаясь по медовым от загара плечам, меня охватил озноб внезапного прозрения о Божьем промысле нашей встречи.
Натягивая в пансионатной комнатушке пижонские белые джинсы и рубашку с абстрактными разноцветными кляксами, я тщетно пытался придумать, куда пристроить блокнот и ручку, без которых никуда старался не выходить, чувствуя себя не полностью экипированным. Старая графоманская привычка немедленно записывать любую фразу с четким размером и рифмой, пришедшую мне в голову, принимала порой почти фобиевые формы. Боязнь потерять свежую мысль, оригинальную рифму заставляла меня хвататься за спасательный плотик листа бумаги и соломинку ручки в любой точке моего местонахождения, будь то салон автомобиля, «ковёр» у руководства, собственная двуспальная, подъем на «33 водопада», «поляна» по случаю выходных. От этих строк не зависела ни моя зарплата, ни моя личная жизнь, но не подыскивать словечко к словечку, перебирать их, как кружевница перебирает в пальцах коклюшки и вплетает в воздух тонкую вуаль кружева, я не мог. Редкая, чрезвычайно редкая строфа из внесенных в блок получала идейное продолжение и реализовывалась в полностью законченный стих, но выбросу не подлежало ничего. Блокноты копились в ящиках рабочего стола, оседали на полочках прикроватной тумбочки, в отделениях прихожки, катались со мной во все отпуска и командировки. Но сегодня распухший от отпускных заметок блокнот не хотел помещаться в тесном кармане, ручка вполне могла подпортить шариковой пастой джинсовую фасонистость, а рубашка, как назло, оказалась бескарманного стиля. Бросив безуспешные попытки пристраивания привычных вещей по непривычным местам, я махнул рукой на фобии и жеребячьим аллюром направился к точке рандеву, сияя непроизвольной улыбкой начинающим зажигаться фонарям.
Смена дня и ночи на юге внезапна, как захлопнутая дверь. Вечера в северном его понимании практически нет – вот только что жарево солнца и день, какие-то мгновения полусвета, и светило, рухнув за лохматую голову горы, открывает дорогу ночи. Моя подготовка к свиданию длилась не более получаса, но на тёмно-фиолетовом фарфоре южного неба, щедро присыпанного сахарными крупинками звёзд, лимонный кружок луны занял главенствующее положение. Подойдя к условленному месту, я, постаравшись выровнять дыхание и умерить частящий стук сердца, настроился на получасовое, как минимум, ожидание. Улица перед торговым центром была достаточно шумной, но стук твоих каблучков, раздавшийся ровно через пять минут, мгновенно был мною вычленен из общего фона. Ты подошла по идеально выверенной прямой и замерла на одно беззвучное мгновение, напомнив мне серебряную струну, ждущую прикосновения смычка и начала музыки. Уличное кафе, заполонённое отдыхающими, огласилось надрывным электрогитарным аккордом «Блатного шансона», заставившим нервно звякнуть стаканы на стойке и стёкла соседнего магазинчика. Я досадливо мотнул головой, ты понимающе улыбнулась и, синхронно повернувшись спиной ко всем оглушающим увеселениям набережной, мы зашагали по затихающим по мере отдаления от центра улочкам.
Окна домов, открытые молочно-опаловому свету фонарей и случайно услышанные обрывки разговоров, с акцентом и без, вырванные из контекста беседы невидимых нам, и оттого похожие на волхвования и заговоры; проплывающие на различной высоте вокруг нас южные светляки-переростки с их проблесковыми маячками, напоминающие посадочные огни самолёта; купленные у сонного абхазца неизменный хачапури и два яблока и его восхищенное цоканье языком вслед тебе, вызвавшее у меня симбиотичное ощущение гордости и ревности; все сессионные приколы и промахи, когда-либо произошедшие с тобой или твоими сокурсниками; исполненная мной а капелла стройотрядовская песня, вызвавшая раздраженный возглас какой-то аборигенки из-за глухого забора, разбудивший эхо пустого переулка и заставивший нас непроизвольно хохотать в течение нескольких минут; наше церемонное полуобъятие и несколько туров вальса в ночном сквере под налетевшую из ниоткуда мелодию Штрауса; коротенькое описание твоего провинциального поволжского городка и математически выверенный экскурс по моей сибирской столице; внезапный порыв ветра на кипарисовой аллее, сбросивший на нас несколько шишек и напугавший тебя до вскрика и принужденного смеха, маскирующего испуг и смущение и моя рука, обнявшая тебя за плечи извечным жестом защитника и собственника; выход к наконец-то опустевшей набережной, полной многозначительной предутренней тишины и наше обоюдное молчание как знак полного единения душ; и опять пресловутый хачапури, горячий и румяный от масла, проданный нам самой ранней из всех торговок.
Южное утро тоже мгновенно. Небо приобретает жемчужный блеск от солнечной короны, звёзды с почти ощутимым шорохом осыпаются в ладони моря и только луна уходит не торопясь, нежась в золотом отблеске наступающего дня. Солнце взлетает теннисным мячом, посланным нам неизвестным партнёром из-за сетки гор. Ломая пополам лепёшку, я взглянул вверх и… «золотой хачапури Луны, щедро смазанный солнечным маслом…», потом рифма «Луны – полны», «маслом – не гаснет»…, а потом начали путаться замены словосочетаний и размеров… «Луны золотой хачапури, в свете Солнца, как в сливочном масле»… И я понял, что если я сейчас же не запишу первоначальную строчку, она исчезнет, спрячется за корректировками и дополнениями, и я потом буду корить себя за неиспользованную возможность создания стиха, а то, что он должен стать украшением моего творчества, сомнений не возникало.
Но записать нечем и не на чем! И фраза уже уплывает! В кроне дерева зацвиркала какая-то птаха, отсчитывая потерянные секунды. Ты встревожено о чём-то спросила и я, выйдя из ступора и растерянно оглядевшись, увидел свой пансионат. Оказывается, мы прибрели на улочку моей здешней дислокации. Каких-то три дома и я возьму блокнот и запишу эту упрямую строку, а к ней придут другие, такие же ритмичные и образные, и это будет действительно вещь, которую не грех предложить редактору «Лит.странички» в нашей городской газете. Схватив тебя за руку, я устремился вперёд. Каблучки твоих туфель подворачивались на камешках и звучали неровно и не в такт. Добежав до пансионата, я усадил тебя на лавочку у ворот и сбивчиво попросил немного подождать, «я вот только забегу к себе, черкну в блокнот пару строк, это очень важно, поверь мне, и тотчас же назад и всё-всё объясню, а потом снова пойдём туда, куда ты пожелаешь, а сейчас чуть-чуть, секундочку, вот здесь…».
Последние слова я договаривал, убегая в сторону входа. Пригласить тебя подняться наверх просто не пришло мне в голову. Рифмы стучали в висках, стояли перед глазами, путались на языке. Проскочив на четвёртый этаж, не ощущая лестницы, и распахнув дверь, не помня поворота ключа, я кинулся к столу, на котором ждал меня блокнот, заложенный ручкой на чистой странице. Строчка за строчкой, вот уже четыре строфы, закончу пятой – нет, просится продолжение, нет, четвёртая мимо темы, зато шестая вместо третьей, а в четвёртой немного сместим акценты, седьмая, восьмая, на чётной не заканчивают, девятая – финал… Перечитав вслух, выделяя ударения и просчитав на пальцах слоги, выдохнул – всё! Мысль о тебе, ждущей внизу, взорвалась петардой – первая читательница! Ты незримо присутствовала при рождении шедевра, тебе я обязан вдохновением – тебе и посвящу! И, не закрыв дверь, горохом по ступенькам, блокнот в руке клетчатым флажком, ручка в другой – копьём Дон-Кихота!
Выскочив за калитку и поскользнувшись на плитке, выложенной у въезда, я схватился рукой за прутья ограды. Улочка была тиха и пуста в оба конца, как это бывает только в курортных городах, живущих бурной ночной жизнью. Над ней уже начало скапливаться клубящееся марево, обещающее жару. Утренний воздух слегка вздрагивал, из-за тёплых испарений показывая перспективу чуточку искажённой. Я добрёл до скамейки и уселся с одной её стороны. Из палисадника размеренным шагом вышла персиковая кошка, и, подойдя, вскочила на скамейку с другого края. Мы посмотрели друг на друга. Нежно-зеленые, вертикально надрезанные виноградины её глаз прищурились с многозначительной укоризной. Лимит счастья себя исчерпал, и судьба в лице кошки извещала меня об этом. Между нами, отломленный в виде неровного полумесяца и начавший подсыхать в месте слома, лежал кусок хачапури. Начинался обычный день, один из многих, ничем не примечательный в ряду отпускных моих дней.
  • нет
  • avatar Elfir
  • 0
  • 435

0 комментариев

Оставить комментарий