Харьков. Путешествие за омелой.



Женщине не обязательно просто любить. Она соглашается просто любить, когда уже невозможно сходить с ума. Для этого, хорошо подходят женщины за 30.

Проводница явно из таких женщин. На вид ее зовут Надя. За окном опять виден снег. Края матраса, выглядывающие из-под простыни, цветом ничем не отличаются от снега.

Под четырьмя листочками в клетку лежит учебник японского. Я думаю про «Кикуджиро» с Такеши Китано, вернее даже про писателя из этого фильма. Потом мысли сбиваются на воспоминания о личном. Напоминаю себе о Японии, смотрю в окно и думаю о ней.

Я сам решил, что проводницу зовут Надежда. Надо будет спросить у нее. До таможни. Она похожа на Шарон Стоун, хотя если бы мне кто-то сказал, что бывают проводницы похожие на Шарон Стоун, я бы тоже не поверил.

Лежу на верхней полке и вспоминаю, что в последний раз у меня тоже была с собой книга. Басё. Я болен Японией, и думаю о ней, как о любимой, но недопонятой женщине.

Боюсь заснуть и пропустить секс с Шарон Стоун. Говорят, я был похож на героев Мураками с тем отличием, что девочек в моем рассказе было меньше. А разница только в том, как именно ты хочешь описать свою жизнь.

Билета у меня, конечно же, нет. И хотя 2000 рублей мне кажется дороговатым за нелегальное пересечение границы, я еду в Харьков.

Украинок сегодня было три. Одна выписала мне гендоверенность на машину. Вторая довезла до стоянки за «Олимпийским», где выставлялись проснувшиеся московские проститутки. Третья потеряла паспорт и лежит на нижней полке.

Последняя приглушила, но не выключила свет в купе. Ей – боязно. Мне - не понять, как меня можно бояться.

За окном чернеет. Это зимнее небо заглатывает тени деревьев. Мертвых или просто уснувших. Между черных обелисков голубеет снег. Луна почти полная. Изредка вглубь купе падают огни полустанков. Чаще по четыре, реже по три. Мы не останавливаемся.

Поезд едет СПб-Новороссийск, а будет пересекать территорию другой страны. (Когда-то в детстве я обманывал одноклассников и говорил, «да, я был за границей, проездом, в Польше»). И в этом поезде еду я, ни к России, ни к Украине не имеющий отношения.

В окно падает еще три … нет, четыре огня. Окно запотело. Но огней стало больше. Я думаю, похоже ли это окно на кино или нет. В окне пролетает красная неоновая реклама, налепленная на черный контур какого-то дома. Надпись гласит «Лобзик».

И я понимаю, что это не кино.

Что-то Надежда не заходит. Но разместила она меня в своем купе. Если постараться не думать о возможности переспать с ней, то что-нибудь может получиться.

Я решаю выключить свет и отдохнуть, думая о разных женщинах. Уже непонятых, и тех, кого я еще не встретил. Пачку презервативов я надеюсь вернуть Юсю.

Размышляя о границах и немного завидуя соседке, что-то жующей на нижней полке, я вдруг осознаю, что мне срочно требуется рекламная пауза.

В купе на столике (о, эти совпадения!) нашел гороскоп на следующий год для своего знака зодиака. Станция Белгород. Самые стойкие потянулись в сторону туалетов.

А там, в окне столбовые домики России. А там за дверью люди обсуждают несправедливость украинских таможенников, каждый раз срывающих по пять баксов за провоз их собаки.

Собака скулит уже часа полтора. Кстати, Мегафон не работает нигде.

В Белгороде понимаю, что не взял с собой свой кофе. Купил два пирожка с капустой. Пока ел, понял, что один из них с яблочным джемом. Продавщица в киоске читала книгу, pocket-book, детектив, наверное.

Русская таможня отобрала миграционную карту, которая должна была бы работать еще с месяц. Заполнил еще и украинскую. Если в моей маленькой южной стране тоже введут такие правила, то это будет означать, что мир окончательно сошел с ума.

Сегодня, кстати, день их конституции. От этого ни холодно, ни празднично. Гадаю на учебнике японского. Выпадает «до». Предпочитаю думать, что это door – дверь.

Ночью снился сон. Автомобили в основном. Они сталкивались, приближались, летели с обрывов, взрывались. Почти как в компьютерной симуляции.

Потом я был “женщиной, летящей назад”. Неким обратным баттерфляем. Я был свободен, я потом я боролся с бородавками, распространившимися на пол-лица. Ценой каких-то пассов и манипуляций они превратились в серебряный бисер. Осталось только метнуть его в правильном направлении.

Что это был за сон? Решил не задаваться вопросами, решил выйти в тамбур, покурить.



Не знаю что первично. Желание путешествовать или желание описывать путешествия. Желание убежать из дома с очагом и потайной дверцей Буратино или желание пересечь Патагонию Паганеля. Возможно, это шалит во мне одна из эманаций усталого бога ветра – Варатрагны.

Бегущий между бегущих по волнам. Ловящий ловцов во ржи. Улыбка тех, кто идет-по-жизни-смеясь. Я попытался бы написать о себе тысячу разных «я». Я бы написал тебе тысячу разных «тебя». И на две тысячи первом слове я не нашел букву между Д и О. Пальцы соскользнули в карман, достали билет. Я сложил его вдвое в паспорт.

Р 0720071. Выдан. Действителен. Находится под защитой. Греет задний карман, сидения самолетов, полки вагонов и, вообще, всякие лошадиные спины, на каруселях. Карусель сверху кажется улиткой. Вечно кружащейся улиткой, как на эмблеме олимпийских игр в Корее в 88-ом году.



Маленькую красную улитку вы найдете нарисованной на стене, на автобусной остановке. Недалеко от кинотеатра Шевченко. Если вы захотите ее искать. В Харькове, конечно, где же еще?


Писать о Харькове в поезде не получилось. Пришлось набросать тезисами. Света в купе почти не было. Трое попутчиков, казалось, хотели спать не меньше чем я. Состояние легкой усталости от счастья свалило меня в глубокий сонный нокаут.

Я еду в седьмом купе. Доезжаю остаток дороги до Харькова. Пришел Леха Белгородский. Признался, что потратил триста рублей на обед из супа и бутылки водки в вагоне-ресторане. Леха ехал в Ростов. Знакомство через Интернет. «Легкий флирт, возможно секс. Ничего больше.»

Леха рассказывает о Белгороде. Самые красивые женщины России. Всё дешево. Тут Украина, там Россия. Только руки трясутся очень и «надо еще пива». Я не пью. Он без заминки называет меня по моему причудливому имени и радуется. В купе до нас ехал экстрасенс и залечил всем шрамы. Так говорит женщина, сидящая напротив. Она едет до Волгодонска. Леха ей не верит.

Я с облегчением выхожу на перрон. Не потому, что мне не понравились Леха и женщина из Волгодонска. Просто мне нравится в Харькове. Это я понимаю сразу. Глазами обшариваю привокзальную площадь. Нахожу вывеску джи-эс-эм оператора, и иду бодрым шагом. Через полминуты понимаю, что люди вокруг ходят в два раза медленнее, и тоже начинаю идти медленнее.

Очень легко покупаю телефонную карту. 69 гривен. Это и эротично и недорого, и без паспорта. Девушки красивые, девушки замерзли, девушки улыбаются. Такси стараюсь взять чуть дальше от вокзала. Но в какую мне сторону не знаю. (улица 23 Августа) «12 гривен?» - «Хорошо, 12 так 12». Хорошее число. Через два поворота, вижу, что голосуют чеченцы. Водитель тоже видит. Мы берем попутчиков.

Я не люблю, когда за спиной попутчики. У меня был неприятный опыт. Я внутренне собираюсь и внешне расслабляюсь. Из разговоров за спиной я разбираю только «Серьезный парень». Где-то, думаю я, сидит этот серьезный парень и чего-то ждет. Может быть, это даже я.

У меня нелады с деньгами. Не разбираю купюры. Выйдя из машины, я чуть не наступаю на мертвую собаку. Стараюсь думать, что белая мертвая собака, это к добру. Дом нахожу сразу. По дороге вижу, как люди чистят снег. В Харькове не очень любят чистить снег. Не таджики. В Москве привыкаешь к некоторым вещам, к которым, если по совести, привыкать, совсем не стоит.

Видел из окна автомобиля группку арабов. Это, как выяснится потом, студенты из университета или те, кто раньше был студентом из университета.

Захожу в блок вместе с маленькой безобидной девочкой. Справа из зеленой двери, выскакивает добрая вахтерша. «К кому идете?» - «Не знаю их имен. Пятый этаж» - «На пятом. В такой-то квартире никто не живет». Ну и что?
Там, на пятом, лает знакомым баритоном собака. Там дверь открывается и оттуда вылетает девушка с именем и двумя поцелуями. Теплая квартира. Запах. Нет. Аромат. Собака добреет и становится безразличной. Это такая собака, которая не помнит даже инстинктивно, что лес – это дом. Хорошая собака. Она не думает также, что дом – это лес.

Я ем келлогс (кранчи*) с молоком. Это, вообще-то, не то, что я ем, но этим утром я готов есть любую еду. Это оттого, что внутри очень спокойно и правильно. Собака тоже ест. Печенье. С рук.

Запах свечей и кофе. Почти как стихи. Стихи, почти как музыка. Реальность происходящего осознается только тогда, когда я нащупываю в кармане белый коралл. Я его буду носить с собой, пока не поломается. Года три**.

Сразу после запаха кофе, начинается запах неба. Под ногами покачивается дно. Мы плачем. Нам хорошо, и даже можно подумать, что счастливо-счастливо. Плачем мы от холода. Я скупее, она честнее.

Под дном люльки проплывают камыши. Там болото. Холодное как душа чужака. Как газета, примерзшая к дереву в причудливых изгибах.

Справа то, что она назвала центром. Небольшое на вид. Доброе как всё, что она называет. Канатка уходит выше от земли, земля уходит ниже. Странная лоскутная веревка на счастье. Дорога между землей и небом длинной в 100 люлек. Чистилище за две гривны.

Странное чувство. Деревья голые. Ветки - конечно же, руки. И в ветвях гнезда. Круглые, нереальные гнезда. Как плечики на форме у пажей. Пажи, отставшие от карет. «Это не гнезда, Тяш». Я и сам вижу, что не гнезда. Вернее я понимаю, что это нечто другое. «Омела. Где ты видел таких коллективных птиц?». Омела не встречается у нас на юге*.

Гнезда, которые я видел по пути. Гнезда, которые я видел уже в Харькове. Это всё теперь просто омелы. Сколько ведьм, столько и проклятий. Они так очевидны здесь. В середине Европы. Я задумываюсь, в чем проявляется колдовство на юге. Думаю, что ни в чем. Южное колдовство проникает лучше. Навсегда впитывается в ДНК. Юг не надо убивать водкой, его достаточно убедить в ревности. В кровной привязанности. В теплоте и правильности. Юг будет убивать сам себя… И мы спрыгиваем на скользкий снег.

Парк на том конце канатной дороги почти пуст. Мне нравится тишина и то, как мы болтаем. Этот парк похож на нью-йоркский Сентрал Парк. Я удивлен тому, что вижу свои ноги на белом. В кармане нащупываю коралл. Чуть левее вижу ее ноги. Наши ноги идут. «Ты идешь с правильной стороны», говорит она. «Выдрессировали до автоматики», думаю я. Ноги идут на рынок.

Мы говорим о Мамуке, смотрителе лифта. Мамука собирается домой в Тбилиси. Мать* Мамуки продает нам всяких орехов, кешью и изюм. Из одной из урн на сумеречной улице почти выпрыгивают разноцветные лампочки. Их, вообще-то, должен был бы увидеть я. Поэтому я рад. Я в нужной компании.

Дышим какими-то благовониями. Не то, чтобы я не запомнил, что именно это было. Но как-то неловко говорить об этом.

Снег убирают в Харькове иногда. Такое я уже видел в марте в Санкт-Петербурге. (Что-то я застрял в бывшем Союзе в этом году.) Я скольжу на снегу. Мы ходим быстро. А я потерял навык скольжения. Благодаря рукам я кое-как балансирую. Каждый раз, поскользнувшись, я издаю короткий свист. Если убрать снег, город и контекст, то будет очень смешной человек на белом листе бумаги, который машет руками и бедрами и свистит.

Кафе Замбези (Занзибар), напоминает мне Клуб Аквалангистов в Одессе, мою кухню в Баку и Кофе Хауз в Галерее Актер в Москве. Желтая лягушка плавает в аквариуме, и я думаю, что так и выглядят мои мозги. Меню. Меню как меню. Меня удивляет количество нулей, и я думаю, что гривен может не хватить. Придется брести до эксченджа. Счет выходит в 10 раз дешевле, чем я думал. Оказалось, что в меню указываются и копейки.

Сытые и неторопливые мы перекочевываем в парк, в детское кафе. В таких лет тридцать назад читали лекции о покорении Марса. Мы едим какие-то вкусности. Она говорит, что на этой неделе делает это в третий раз. Дальше вокзал и билет на поезд до Киева.

Дальше немного города. Это похоже на то, что целый день ты жег благовонные палочки в кофейной кружке и был близок к одурению и вдруг понимаешь, что очень хочется кофе. Только теперь, любой кофе будет немного сандаловым, немного коричным. Несколько памятников Шевченко. Один очень красивый. На памятнике детородные женщины. А еще на крыше одной из центральных улиц стоит скрипач. Бронзовый человек. Наверняка грустный. С чего бы человек, даже бронзовый стал играть на крыше? В одном из скверов в центре города живет большой металлический футбольный мяч. Сфера, в которую нельзя войти. Не Лемовская сфера. На нее не слетаются бабочки. Даже ночные.
_

Девушки, впрочем, очень хороши. Язык не поворачивается сравнивать ни с одним городом. Ведь сегодня у меня наиочаровательнейшая спутница. Мы обсуждаем. Вернее, я обсуждаю, а она снисходит до выслушивания. Вот та – детородна. Вот та – создана для работы на кухне. Вот та - так себе. Таких много. На самом деле мы думаем не то, что вербализируем. И поэтому нет смысла говорить о том, что я делал в Харькове, когда остался один.

А перед этим мы прогулялись до заведения Pirozhkova. Давно хотел посмотреть на эту фантасмагорическую вывеску. Она может быть только на этой стене. Старая пирожковая делит небольшой полуподвал с фотостудией Кодак. Мы прощаемся. Обещаем встречаться и передавать приветы. Я трогаю коралл в кармане. Мне хорошо.



До вокзала меня подвозит девятка. В ней два человека. Они хотят продать мне аксессуары для мобильного телефона. Мобильный телефон. И еще кучу всякой ненужности. Я говорю, что каждый в итоге живет для своих родных и близких. Они замолкают как остановившийся лифт. До конца пути, который я проехал за сумму вдвое дешевле того, что ожидал – молчание.

Вокзал. Женщина кормит птиц. В Украине очень любят птиц. В мужском туалете мужчина с двумя сыновьями и девочкой лет шести. У выходящих смущенные лица. В кабинке с выломанной дверью исчезает моя спина.

Потом была странная проводница. Она говорила «белье» а не «постель», «замахал со своими спичками» и «купи воды, таможенник купил».
Было трое попутчиков. Сначала - подозрительных, а к концу путешествия – дружелюбных.

Свет в купе стал гаснуть. Я понял, что не дописал только об одном. О памятнике влюбленным. Но я не хочу, чтобы он был описан до того, как приснится мне. Я еду в купе номер 3, 12 место, вагон 8. 12 декабря 2003 года.




стерто три абзаца

… Без лишних признаний вы отдаете ему лучший из своих поцелуев. Самый невинный, самый долгий, самый нежный и самый вульгарный. Вам навсегда запомнится этот поцелуй.

Потому что в следующую секунду вы падаете. И вы понимаете, что это настоящая любовь. И знает о ней лучше других скульптор, чье имя для вас останется загадкой.

*

а ел ты кранч
ona (11:34 PM) :
с молоком который
ona (11:35 PM) :
это я восстанавливаю историческую справедливость :-)
ya (11:35 PM) :
ПРальна ... а замбези это занзибар - это я успел вспомнить
ona (11:35 PM) :
:-D
ya (11:35 PM) :
:-) .. а улицу твою название забыл - космонавтов
ya (11:35 PM) :
курчатова?
ona (11:37 PM) :
23 Авуста :-))))))))это в Москве был Ракетный бульвар
ona (11:37 PM) :
23 Авуста :-))))))))это в Москве был Ракетный бульвар
ona (11:37 PM) :
падаю
ya (11:37 PM) :
точно - вообще названия надо записывать
ona (11:37 PM) :
23 Авуста :))))))))это в Москве был Ракетный бульвар
ona (11:37 PM) :
что смогу, напомню
ya (11:38 PM) :
спасибо
ona (11:38 PM) :
Омела - нечто, что не встречается у нас на юге

стилистически %$@#
нечто не встречающееся хотя бы
или просто: омела не встречается у нас на юге
а нечто, что - так нехорошо
ничего, что я исправляю?:-)
ya (11:39 PM) :
хорошо что исправляешь
ya (11:39 PM) :
спасибо
ona (11:39 PM) :
о Мамуке написал :))))))))))) РАДОСТЬ МОЯ
ona (11:39 PM) :
он уже уехал
мне его не хватает
у него добрая улыбка :-)
ona (11:39 PM) :
а бабушка - не мать
тёща :-)
ya (11:39 PM) :
мамука :-)
можешь ему распечатать - он будет потом в тбилиси гордиться

ya (11:39 PM) :
ааа жаль
ona (11:40 PM) :
:-)
ona (11:40 PM) :
про баб скифских не написал :-)
ya (11:41 PM) :



Всё не напишешь. Если, например, забыл написать про каменных женщин, каменные женщины не обидятся. Не то, что живые. Живых легко обидеть. Но и ведь и любить каменных по настоящему дано не каждому.


** коралл разбился еще в декабре. «три года» пролетели как одна неделя.
*** фото (c) argentum

0 комментариев

Оставить комментарий