В ожидании. Второе неотправленное письмо.

Ах, как же я по тебе скучаю!
Каждый день думаю часами о том, как бы мы могли быть счастливы. Ужасно нелепые мысли. Я встречаю глазами названия моих любимых городов: Парижа, Петербурга, Венеции, Праги... И мне так безумно хочется оказаться там, но только с тобой. Рука об руку гулять по бесконечно длинным улицам, заглядывать в каждый переулок, прячась все глубже в венах, потом в мелких капиллярах твоего родного города. Я закутаюсь в огромную красную шаль (да-да! Непременно именно в красную, большую-большую!), ты обнимешь мои узкие плечи, твои пальцы коснуться, нет, даже не коснуться, а как-то по-докторски внимательно прощупают тонкую косточку на моем худом плече. Я почувствую, как твои губы касаются моих волос. Я запрокину голову.
- Смотри на дорогу! А то я упаду...
Ты усмехнешься. Интересно, я когда-нибудь узнаю, что в такой твоей улыбке? Сарказм? Определенно, нежность. Как к ребенку? Два года назад, когда я была маленькой (да, я знаю, что я была маленькой, не смейся! Знай, тогда ты был для меня страшно взрослым, а сейчас...), меня пугала наша разница, а сейчас мне кажется, что между нами совсем не года. Твоя жизнь без меня между нами. Я знаю, что ты ждал меня. Я тоже ждала тебя. Ты дольше меня, не намного, но подольше. Хорошо, что дождался. Мы еще разойдемся в этой жизни, потом вновь встретимся. Как уже много раз было и еще будет. Я знаю. И все-таки наши души будут вместе. Прости. Так вышло.
Я неожиданно остановлюсь, с счастливым смехом, какой бывает у меня только рядом с тобой, повернусь и обниму. И от того засмеюсь еще сильнее. Ты такой большой, я, действительно, ребенок рядом с тобой.
Мы вскарабкаемся (ни в коем случае не поднимемся!) на Исакий, ты говорил, что оттуда виден весь город. И в моих глазах покажутся слезы отчаянной муки, я попытаюсь обнять Петербург. Боже Всевышний! Как он велик! Как... Я задохнусь от взрывной волны внутри меня и кротко отвернусь. Мои слезы... Не смотри. И ты не станешь поворачивать моего лица за подбородок, как делают в фильмах, как делали до тебя, в ожидании тебя. Ты только раз предпринял этот жест, когда всего раз не понимал меня. Ведь я тогда ошибалась. Полгода я так терзалась, так страдала от своих мыслей. Это для меня нормально. Но я страдала из-за ошибки. Быть может, и сейчас я ошибаюсь, заставляя себя верить в ту...ложь, которая так очевидна?
Я бы очень хотела, чтобы ты узнал, как я ценю тебя, как много ты для меня значишь. Я не скажу даже здесь того, что ты не желаешь. Этого письма, этой записки нашего счастья ты не прочтешь. А вдруг прочтешь? Я улыбаюсь дурацкой мысли. Ты прочтешь это, когда я умру, в ожидании меня. Так я и назову это второе к тебе не отправленное письмо. «В ожидании».
Хочу посетить Казанский. Отчего в голове одни соборы? И почему хочу? Мне неизвестны мои мысли. Над нами рассыпается колокольный звон. Свяжут это предложение с церковью, с венчанием. Горько: я так боялась замужества, добровольной цепи так избегала до тебя. А сейчас...я бы, кажется, согласилась... Впрочем, это необдуманная мысль. И мне незачем думать о ней сейчас.
Сейчас есть только эти дивные переливы, утопающие в каналах. Но разве это Казанский? Нет... Ведь это базилика Сан Марко, в которой я никогда не была. Но так долго жила серым голубем у ее подножий. Я побегу вперед, не отпуская твоей руки, заставляя и тебя, статного и гордого джентельмена, быстро идти за мной. Твой шаг равен трем моим. А у меня очень широкие шаги. Я хожу быстрее всех своих знакомых. В обе стороны от нас вспорхнут облака голубей, мы закружимся в их вихре. Я спою тебе, как всегда, когда бываю счастлива. Здесь солнце не слепит нас, как, помнишь, в Неаполе? Здесь нет твоих знакомых свинцовых облаков. Мы опустимся в гондолу. И нырнем в тайны маскарада. Мне улыбнется незнакомый дож. Темный бархат скроет пол лица.
- Но, сударь, ведь нельзя вам видеть приезжих...
Тонкая улыбка скользнет и исчезнет во вспышках фейрверков.
- Мой государь, это политическое преступление. Вас казнят...
В это время гондола ныряет под Понте деи Соспири. Неужели сам Марино Гримани спустился ко мне из Дворца дожей, чтобы заставить гостью убедиться в верности названия моста. Мне понадобится вздох намного полнее, нежели те, что помнит путь Моста Вздохов.
Я узнаю тебя под любой маской, в самой густой тьме. А уж в свете ярких огней карнавальной Венеции мне не трудно понять, чей вздох остался теперь на моих устах. Мне страшно было отдаваться твоему поцелую впервые. Я отвыкла верить. Я заставила себя научиться накрепко запирать ворота сердца при поцелуе. Но разве я могу не поверить тебе? Не открыться? Если бы могла...
Отчего так похолодало даже в твоих объятьях? Уж не северный ли ветер вновь коснулся нас? Черноокий гондольер попрощался с нами на берегу Влтавы. Ветер схватил мои золотистые кудри, твои темные волны слишком тяжелы для него. Город Ста Башен приветствует нас! Две смешные фигурки застынут на мосту. Мы такие маленькие, а Нусельский яр так велик. Здесь солнце пробивается сквозь стаи венецианских голубей-облаков, пришедших с нами. Домики кругом маленькие и белые, такие чистые. Здесь так хорошо. Словно Венеция нас уже обвенчала. Мы бы жили вдвоем в небольшом доме на Кармелитской улице. Мы стали бы часто видеть костел Богородицы Торжествующей. А, может, поселимся в Малой Стране? Или на острове Кампа? Тогда из наших окон будет видна Чертовка. Пражская Венеция. И мы всегда будем помнить о двух дорогих нам местах. Я вышью цветы душистой магнолии, стучащей в наши стекла на мой день рождения, и повешу на окно, чтобы цветам казалось, будто они смотрят в зеркало. У нас была бы экономка, и звали бы ее Анна Крумлова. Ее имя напоминало нам о России, а фамилия не позволяла забыть, где мы теперь.
Зачем люди бывают так жестоки? Анна не была бы такой. Соседи не понимали нас. Они ругались на своем языке, не боясь, что мы поймем, а для нас их речь была бы лишь коверканием нашего родного языка. Они смеялись над нами. Мы странные для них и знаем это. Но ведь нам все равно! Мы вместе. Всегда. А сейчас мне очень больно. Ты, наверное, был прав, когда умолял меня не открываться так просто всем людям. Не один человек плюнул уже мне в открытое в моих стихах и песнях сердце. Я говорю это в сердцах. Забавный каламбур. От досады и боли. Я все равно буду открываться. Пока хватает сил отворять тяжелые ворота.
Я бы выдержала все, если бы ты был рядом сейчас, если бы не было этого вечного ожидания тебя. Я бы справилась. Я справлюсь. Я всегда со всем справляюсь.
К тому же мы скоро покинем Прагу. И отправимся на мою родину. Ты знаешь, где моя родина? О, она вовсе не в Первопрестольной и даже не в Зеленом граде. Я рождена была в Париже в тысяча триста двадцать пятом году. И мы вернемся туда вместе. Ты, мой северный царевич из незнакомой и такой родной мне страны, где цыгане водят по улицам медведей, где золотом расписаны иконы, где растут на бесконечных полях голубые глаза васильков, ты будешь со мной подниматься по Монмартру. Я назначу тебе свидание на Горе Мучеников, но для нас это будет искуплением. Ты увидишь меня в старомодном голубом с цветами платье в стиле советских шестидесятых. Так одевалась твоя мать? Я не люблю такие сравнения. Ты достанешь из кармана своего светлого костюма клочок бумаги, на котором наскоро набросаны моей рукой строки, указывающие путь. «Выйди из метро на улице ди Бланш. Рядом площадь Пигаль. Иди вверх, по узким улочкам. Я буду ждать у Сакр-Кера. Под статуей Жанны д`Арк». Ты всегда сравнивал меня с этой могучей и хрупкой женщиной. Когда ты найдешь меня, мы непременно отправимся гулять на площадь Тертр. Приземлимся у «Матушки Катерины», я расскажу тебе, как жила без тебя и услышу о Петербурге. Я расскажу, что можно верить людям. Что нужно верить. Или хотя бы проверять. Иначе всегда твоя душа будет одинока. Лучше сотню раз быть побитым, чем одиноким. Я покажу тебе Марселя Эме, выходящего из стены. Он не боится ничего, даже прошлого. Мы встретим Жана Маре, Кокто, Тристана Тцара и Франциска Пульбо. Они будут нам улыбаться и поздравлять с нашей новой встречей. Они так давно знают нас.
Я помню Париж очень хорошо, я часто улетаю туда в своих мечтах, много мест, в которые мне бы хотелось отвести тебя. Но я выбираю Монмартр. Это наша улица. Это храм свободы. «Он ведь грустный, Монмартр». Я желаю доказать тебе, что это не так. Будет солнечный ясный день. В июле в Париже всегда очень тепло.
  • нет
  • avatar Mirabelle
  • 0
  • 331

0 комментариев

Оставить комментарий