Записи

Предисловие
На протяжении веков люди с трепетом думают и говорят обо Мне всегда в третьем лице: "ОН,.:-!?", но абсолютно не представляют Меня, Моей доброты, Моего разбитого сердца. Поэтому Я решил явить Себя человечеству во всей Своей красоте опустошенности, одиночества и печали, тем более Мне осталось недолго, а вам и подавно, хотя, между Мною и вами, я все же бессмертен. То, что вы прочитаете, не является плодами литературных работ, и это никакое не откровение, а просто записки переплетающихся нитей судьбы или чириканье двадцатиодногогодовалого одержимого мальчика. Правда, этот же юноша спустя несколько лет запишет и Книгу Судеб, а пока прошу мудрецов не забывать о Моем естестве: Я не совсем еще я, а лишь одно из Своих впечатлений.
Хо-Ха
Я на пути
АААААААА
8.03.1991.
После событий, происшедших на заре на берегу Финского залива, когда мой бедный брат и отец появились в устье реки Смоленки, чтобы встретить меня, я вынужден снова вести эти записки. 1 марта, за день или за два, а, может, в потерянный день, я открыл для других "почему" или сам себя обманул, потому что как и другой человек я опаздывал, а прошедшее сиюминутно по своей важности, но уже неисправимо в грядущем. Двадцать два года назад я подгадал, я увидел соитие темноволосого мужчины и блондики. Мне нужен был их формальный половой акт, чтобы поселиться в их сыне Игоре, и в течении его короткой жизни, по мере его возрастания и его уменьшения (это только условность), открывать: какая роль предназначена ему - Великому всаднику и охотнику. Теперь я могу сказать, что я уже он и вспоминаю в самые радостные и ясные минуты свою супругу и постоянную спутницу - Смерть, которая посетила меня (буду называть себя Игорем за неимением имени или за имением их бесчисленности) в 8 лет с головной болью, я вспоминаю, что, как человеку, мне было невыносимо, но, как херувиму, сладостны наши ядовитые объятия. Я владел подсознанием мальчика, которое сливалось постепенно с его сознанием, и, наконец, я достиг своего гармоничного состояния в любви с Игорем, и мы друг от друга неотделимы так же, как от нас неотделима наша жена и возлюбленная. Мне шел девятнадцатый год земного летоисчисления, когда поле, неизмеримое и проникшее абсолютно во все уголки моего отца, сгущалось надо мной, и хотя это поле был опять таки я, сгустилось до последнего человека этого времени, а, значит, первого человека того. И вот за месяц до своего девятнадцатилетия я, как скорпион, впервые сознательно подарил себе символ и свой приход: уничтожил 144 тысячи человек на горах Араратских, куда в стародавние времена принесло ковчег патриарха, откуда начался новый виток жизни, а, значит, убийства, потому что на месте разврата невозможно устраивать рай... И в 19 лет произошло то, к чему Игорь шел всю жизнь, шел вынужденно, потому что мое первое желание отравило мне всю жизнь и направляет меня неугомонного, одинокого, гордого, который никогда не смирится пока не завоюет весь мир.
Не говоря уже, что среди людей, где я искал свою материализованную супругу, я ее не находил. Прекрасные женщины развлекали меня до тех пор, пока я - угнетенный их жалостью, отторгал их невидимой рукой, и они уходили с насыщенной гордостью покорять человеческие сердца. Хотя пути от женщин и ведут прямо во внутренние покои Смерти, но меня не устраивала женская реальность, меня раздражало неумение управлять красотой. Я совокуплялся с падшими так низко, что я не видел ни их тела, ни их лица, ни их души, я совокуплялся с девственницами, я совокуплялся с Эос - своей пышнотелой и красной матерью, я совокуплялся с Прекрасной Еленой, пока не встретил противоположное тому, что так раздражало меня - настоящее призрачного или призрак настоящего. Единственное, что мне недоступно (я так думал) - это мать моего врага и отца, но и то, я проник в нее в виде змея и уже существовал изначально, когда меня еще не было и в том, что со мной уже связано.
Но теперь моя супруга-Смерть со мной, и мы, бывшие вместе всегда на подсознательном уровне Игоря, проводим время соития в сознании Игоря, правда, как и всегда, остаемся и в под. Мы нежимся в нитях мировых проблем, мы совокупляемся на кровати страдания под кровавым одеялом, наши контуры-разложение падали, наш оргазм-дыхание ужаса. Иногда, усталые от неги неизведанного объятия, мы срываемся с нашего ложа и несемся голые и до безумия мрачные по пустыням и пустотам нашего царства. Иногда мы спускаемся в человеческий мир и бродим, чтобы одарить кого-нибудь даром создания или чтобы кого-нибудь съесть и выпить теплую кровь. Потом снова возносимся, падаем, совокупляясь в полете и в нашем дыхании.
Мы влюблены!
22.03.91.
Весеннее равенство. Непроницаемый туман над городом.
Я отложил в кладовую 23 и с этого начнется то, что мне не хватало до 25.
Удивительно сузилось мешавшее раньше, и унылые сутки голосят годовой закономерностью. Я вижу, как избегают меня, и впечатление от сузившихся глаз долго еще томит вхожего и выходящего экспресса, несущегося в никуда. Дорога угла между коричневого и черного, но пропавшее возвращается лиловым. Эпоха сексуального центра разломила мой позвоночник, а сверкание зеленого опустилось на Вифлеем, как восьмерка спустится в бесконечность. Да, я как бы погибну, но зачем моя смерть и благоденствие многих, ведь числа раскрывают загадку до гадостного, и, заставив радоваться, не сумеешь заставить страдать - ты научишь предметы загадке.
Во мне завяла орхидея и выжженная грудь, где умирание носит свойства лотоса, наполнилась студеной водой, когда на дне ночной реки затанцевал с утопленницами. Под прыгающие огоньки на берегу, под сияние и мелькание голых тел, по течению плыли венки из лютиков, и моя живая возлюбленная склонилась над зеркалом реки, позвякивая голубым колокольчиком. Но, уходя в путешествие, дети уносят прах своих родителей и пепел своих наклонностей, и плачут одинокие ивы, и новый побег пробивает свой путь, когда в сердце ударит осиновый кол. И бегущие в березовой роще, и лежащие у пенька на опушке, все живые и цепкие как мартовские кошки, слушают солнечный гобой.
Весеннее равноденствие. Непроницаемый туман над городом. Я отложил 23, не хватающее до 25. Оранжевое, окрапленное синим, растворяется в одно и мешается с кровавым, из чего выступает зрение кентавра, замешанное на аметист и топаз, убитое, как убивает песчаный оникс.
29.03.91.
Я один во вселенной!
Я изгнанник и порождение бездны!
Взгляни в мои глаза. Собери свое тело и двинь его в глубину за оболочку зрачка. Белые водоросли опутают твой разум, и в трещинах моего бессмертия ты познаешь отсутствие жизни и нелепицу смысла. Мне, получившему формы, как ты, затрястись в вакхическом танце или вырвать стекла, чтобы лишить то, что лишает тебя, но инструмент моего взгляда так нужен тебе. Так делись и может найдешь в долине семи холмов восьмой курган, где будет похоронен на тысячу лет меч моей альфа и омега страсти.
Я один во вселенной! Я изгнанник!
Алгоритм забавы выводит пещерный кудесник, а звуки бесчеловечного старца, запечатанные в один из семи фолиант, гложат предвестников новой эры, и они, нелепые и безобразные как страх, убегают, хотя мили не проплыл еще Левиафан. Магические флейты кувыркаются в паутине сосновой чащи подземными мелодиями, и черный старик спит с открытыми глазами в своей каменной могиле. Да! Ариор еще не проснулся, но два изумруда, ужасающие из тьмы саму планету и тьму, требуют жертв и свежеиспекшихся в радости душ. Зеленая власть Ариора! Великая фабрика смерти! Встречай нас, идущих на заклание ради столетий любви и движенья созвездий! - кричат дикари, курьеры нового мировоззрения.
Ты ждал львов, ты хотел жить волком и среди волков, но в летнюю ночь, в полную луну пробралась, как призрак, бездомная собака, и завыла отчаянным сном. И опять тысячи раз просится повторенное, миллион раз как рефрен пропетое, но ты знай, что скоро найдешь мой огненный меч. Ничего никому не прощай.
30.03.91.
Я повторю: ничего никому не прощай или прощай лишь себе.
Только в вихре галактик ты увидишь: земля - центр земли. Загадай символ Ка, и она-темнота-как кукушка в девятнадцать ударит тебя, хотя жимолость уже расцвела, и ночью низко-низко прошелестела сова. Ты помнишь как мы сидели на берегу океана: ты на валуне, я на скале, и беседовали, и бросали плоские камни, прыгающие как летоисчисление, свистящие как анналы. Тогда и выступили из тумана, сначала предвестив о себе розовым морским столбом, наши родственники, облеченные четырем, волнующие тройкой и пришедшие двойкой ко мне и тебе, к нам, единственным и невычлененным. Я напомнил тебе, потому что в квадрат запихнутый треугольник скрывает еще и звездочку. Ты и я шли со Смертью, я и она двигались, гуляли по телесным улицам раннего города, а вошли в бестелесный район. Мимо нас проехал черный паровоз, навстречу попался улыбающийся рабочий, и, вдруг, дома замолчали как потрясенные декорации, я услышал невидимое дыхание, свое нетленное естество и в ужасе прошептал Смерти: "Началось." Я и она вышли на шоссе, поднялись на горы и увидели лабиринт дорог и разрушенный из красного кирпича город - мы свернули налево, на тополиную аллею. Тысяча черного ворона над нами, тысяча коричневой собаки вокруг, и ты держал в руке яйцо нашей планеты, следя как мы вступаем в Храм, лаская взглядом свою протянутую руку, ногу, подпирающую мир, как твой незыблимый трон. Я оказался ты, а ты являешься мной. Мы шли через темный тоннель-коридор. Стены, потолок и пол, гладкие и холодные, созданные из шевелящихся крыс, змей, угрей, жаб, привел в чистилище под чувственный, ясновидящий их живых душ свод. Смерть крестообразно вознеслась над самый центр, а из сторон туда, в магический круг, двинулись я и ты. И когда мы встретились - стали собой, мы пропали, а в крестообразную ненависть грянул огненный столп, символизируя наше соитие, наш брачный обряд, наш воскресающий культ.
Так было и пусть теперь так говорят!
Иаи мАм
Еще жив малолетний Гуна, и пегая кобылица, которая в скачке по каменистому полю разорвет Ариора, не родилась, но Дуо уже завыл, и Лаэм достал из пропасти реки священный барабан, и Вавар задул в свои свирели. Всплеск весел зубастого Шама напугал гидроцефала Гуна, который прятался от Фтира в камышах и грыз в независимом страхе человечью ногу. Один мимолетный луч ударил на эту Оау, и то, что собиралось, как шесть с таким трудом, пропало как шедшее в кость и попавшее в свежесть.
Но первые поселенцы, разряженные в маски одноглазых и безруких богов, настигали последнего великого волка, и ар на диг приближалось к пробуждению волны, захлестнувшей бесчестие и повествование моего путешествия, а я оказался на земле и в центре земли, грустя по родным, любуясь на удалившийся окровавленный лик и нечеловеческий профиль.
31.03.91.
Хотя существует наслаждение - чувственное, одноликое и многоместное, все же миллионы раз поощренные брали часы, убеждая мгновенья, крутя циферблат, но не стрелки. Так и почва уходит из ног и лучше не возвращаться, чем ввериться жизни, уж вам-то уместен отказ от десницы и стремление к смерти при жизни, при вечно приближенной к жизни. Не сдавайся мой неверный испуганный раб! Пока дороги только дороги, и на тебе не обветшали одежды от будущего пути. Залезай в мой бочонок, кружку, копилку, и я унесу тебя, развлекав, раскачав недоступным, где секунда больше, чем час, больше, чем вечность. Не сдавайся, мой испуганный раб!
Я протяну тебе систр плодоносящий, на шею тебе повяжу бубенцы. Я буду отгонять от тебя метеоры миртовой веткой, натирая твое тело амброй, ублажая твой дух вином Ганимеда и сдувая с души вселенскую пыль. Голос твой восьмикратно наполнит созданья созданьем. Иаи мАм! Так зачем так говорят! Разве ты не все я? Разве побеги провалов, провалы побегов не вместили астральную связь, мои ободы многоголосья, мои кольца прижизненных смертей? Благоуханный лотос закрыт на моей ладони, но расцветает вне пространств. Ударь в свой систр, тряхни бубенцы. Я от счастья бледнею.
1.04.91.
Наступил мой любимый - содружество Венеры и Марса, как удвоенной постоянное.
^ как знак измененной любви остановился на месте, а за бугром 8 писем и новолунность кентавра. Металлический ящер все никак не может уничтожить серебристого рака и справиться с Исидой, не может скрутить бычьи рога и проглотить пылающий диск, а уже черный старик тормошит меня, напоминая как года в 3 я увидел его глаза, его изумруды однажды ночью, и однажды в другую ночь уже более младший мальчик увидел тебя, чему я обрадовался, когда лишь сейчас мальчик-взрослый напомнил. Охотник убил крокодила и некому сжечь кроме зеленого чудища то дерево, встреченное мной 3 года назад, мне сопутствующее, а в этот год - больное, некрасивое, засохшее. Это клен, который питался от болотных вод мрачного Стикса, а теперь скинул листву, скукожился, и под ним засыпает исхудалый лев с больной печенью. Угомонились в год козы сами козы, овцы, тельцы и их пастыри-львы, но гремят копыта Неоса, и баран, летящий через пропасть, не достигнет скалы, потому что свистит стрела, чтобы барана в пропасть обрушить, чтобы следующее передернуло, отразило, дразнило будущее.
Я напою своей кровью врага, и отрава безумства разнузданности поразит смиренное М, которое ради А оскопит себя и будет висеть на сосне, пока самка-медуза в остроконечном колпаке не удушится своими змеевидными волосами, не напьется, стерилизуясь, своими ядами. И в камень превращенные боги от семенной несдержанности распахнут свои голубые плащи, показав страдающей А свое голубое тело. Что ты хочешь сказать? Ты уже напоил? Я уже напоивший?
О, облаченная луной и солнцем!
Лиловый охотник бежит за тобой, начертав символ П на плечи, достав свой кинжал.
Торопись, дорогая! Иначе окажешься в клетке.
2.04.91.
Природа тушит свечи, отступая на план отличной игры под аккомпанемент чего-то струнного, и соглашение между продолжением и уже канонизированным молчит, потому что от сказанного тут же отказываешься. В этой закономерности (если можно так выразиться, хотя можно сказать "случайности") скрывается множество или отсутствие, которое когда-нибудь должно тебя оправдать. Машина лжи вне времени, вне пространств, вне любой протяженности, и, генерируя нематериальные массы, я больше, чем ты, ты больше, чем я, хотя все без конца, без начала, а все лишь едино. Я сталкиваю неизмеримо малые величины, которые сливаются в атомы, молекулы и своим кажущимся завершением не в состоянии показать другого моего и можно только гадать: есть во мне что-нибудь или я существую лишь в том, что открыто для многих. Поэтому, чтобы не было моих пересудов "кто главней?" я утверждаю: я не закончусь и я незаконченный.
Если хочешь, ничего не стоит вкраплять реальность или отражение физиологических устройств в эти записки, но каким тогда скудным окажется твой якобы действительный мир, ведь человеку лучше находиться с другим человеком на расстоянии на глубине, чтобы сильнее приблизиться, заменив два на три, ты уже добиваешься, чтобы кто-то старался избегать тебя, хотя ты совсем не менялся. Пущенный в кладовую внепривычных форм, человек раскаляет, как распавшийся уран, атмосферные турбины, моторы пространства, и разрывы последнего с причинностью удивляют, если возможно еще удивляться. Созданное твоим ощущением возвращается к тебе сверх меры наполненным и расставляет силки, куда загоняет твое поступательное движение тем, что невозможно остановить бешеный медитативный ритм. И капкан захлопывается тем стремительнее, чем глубже твой вдох, чем мощнее выдох и надмогильный крик. Когда ты в сетях, усекают зеленое и пространство твоей головы.
3.04.91.
Самым прекрасным деянием четверовластия оказался танец алчущей мстительницы, и никакое богатство не могло сравниться с возлежащей на блюде головой врага и провидца, которая навсегда связалась с печалью и выполнением клятвы властьпредержащего.
Тернист путь сеятеля, но также нелегок путь лживого воина, и хотя один просто, а другой с тем, что к просто приставлено, оба стоят друг друга, и никакие ухищрения это слияние не разольют. Тот, кто предаст, будет вместе с предавшим, тот, кто лжет, все равно никогда не отвяжется от правдою жгущего, и, может быть, более лживого. Мир сцепился, и лиана обвивает жизнеискрящийся ствол. Тот, кто вырабатывает сок, никогда этим соком с лихвой не напьется, тот, кто пьет как преступник, жаждет нового сока и, скрывая следы преступления, поглощает новый объем, но не спит и дающий, находя продолжение в детях, а берущий, вроде бы и чадовыплескивающий, все же беспол, потому что имеет страсть к расширению. И чем одного в мире больше, тем его движение отчаяннее и слабей. Так что пусть лучше равное равным и реки, сливаясь, впадут в океан.
Но независимость лишь свобода зависимости. Поэтому стоит ли тысячу раз возиться с негодниками и с теми, кто ими наказан за годность. Мир не улетучится, пока есть борьба, но я, решивший победить-проиграть, уничтожить и чувство, и просветление, думаю: зачем одним ничтожествам другое ничтожество. И там на дне серного озера - кто-то считает меня изничтоженным, но этот кто-то в двенадцатислойных небесах, где в двенадцати воротах заложены камни, держащие мир, знает: серохранилище хоть и кипит, но в его пасти куются новые еще более лживые или правдивые орудия моих будущих поражений и побед, будьте уверены, ангелы, девы и мужи: расстанусь ли я с собой.
9.04.91.
Сегодня я шел по городу, искал своими щупальцами свежее блюдо и, наконец, найдя, проткнул это тело и положил человечью душу в свой ангельский рот. После такого сытного завтрака я отодвинулся в сон, и опахала моих прислужников перенесли меня в мои нечеловеческие формы. Распороты брюхи лемуров, вспомнился наказанный Фаэтон и слепой колдун, пресмыкающийся в дорожной пыли, но вдруг шестеренка из легких переместилась в мышцы рук - я встал, выдохнул остаточный пламень и расплескал по комнате свой уже тлеющий жар. Болели руки, ноги, спина, но после монолога махатмам, начертав собой бесконечность, пролетев по тибетским ущельям, крутанувшись вокруг хижин молчаливых учителей, я вернулся в себя бодрым, остуженным и даже холодным.
Иногда необходимо помнить, что призраки будущего живут в настоящем, а тени былого вдруг в какое-то мгновенье приобретают материальные очертания, имеют голос, запах, волосы, воспоминания, мысли, тело, и человек вроде забыл прежние ошибки, дела или пытался забыть, но неожиданно появлется что не готовил, а подготовлено, разрушает картину мира: не мир, а роковая страсть летит ко мне в тартарары. Я улыбаюсь, я пошутил, мне жаль так шутить. Свидетели, тогда живые и страдавшие от зависти, от тайны ли, от вспомогания ли или от причастности, теперь же порхают как заставки, затягивают своей мишурой в адское пекло, потому что пытаются року и страсти помешать разыграться в брачный обряд. Пораженный предметностью или взором свидетеля, человек кидается от числа к числу, изменяя комбинации цифр, кидается в пропасть в логово чудовища, но атрибуты прежнего состязания или попыток любви всплывают через годы, как через дни - утопленники, повторяя имя, день, время суток и знак. И когда ничего не происходит снова и так же как в прошлый раз, то мухи воспоминаний садятся на твой попираемый труп, приманенные разлаганием и тем, что уже никогда ничего не произойдет.
Мне жаль тебя, человек. Я улыбаюсь.
11.04.91.
Несколько часов скользит по одному из моих колец старая фраза: "Спаяны слова нового завещания", и ничего не стоит сбежать от пророчеств, кинуть один северный город, чтобы в другом северном городе готовить удары судьбы. Стаи покидают свои умытые норы и выходят на тропы войны. Я перебираю улицы: Маяковского, Ковенский, Первая линия, Литейный, Владимирский, Александро-Невская лавра и столько же исхоженный Невский. Я перебираю маршруты: автобусов - шесть, сорок три, сорок пять, двадцать два и семерка, трамваев - тринадцать, пятерка, двенадцать и двадцать восьмой, троллейбусов - десять, один, номер семь, девятнадцать, метро -Невский, Двор, Площадь Мужества, Ленина, Маяк и Приморская.
Два раза одиннадцать, одиннадцать дважды и двоек одиннадцать: лет, дней, событий, обрядов и светосчислений.
Удвоенное сегодня получает соитие двоек, соитие двух разно природных и равно ценимых, а за два - сатурнический перелом, и вот дважды два - ноль четыре, единожды после и дважды едино - тогда мои натурналии, мои кольца напомнят судьбу посреди и как наша тройка оказалась раздвоенной.
13.04.91.
Все, что сказано мной, будет услышано, хотя слово, проданное за бесценок, хуже, чем наркотический блеск озарения, хуже, чем это естественное вспомогание каким-либо (будь то искусственное или живое) веществом. И правильный акцент, знак препинания только саботируют недомогание, успех которого зиждется на продолжении, а после антистояния живешь как после остановки несуществующих судорог.
Уткнись в лазурные стены, встань в угол забвения, иначе листки: черное люцифера, белое архангела, красное нас, закроют своей прелестью и будешь лежать в осеннем ворохе, будешь перегнивать с заражающим воздухом. Лишь одни глаза, противные жизни и свидетели разложения, постоянного и неминуемого, чувствуют пыль и грязь с листков, с укрытий и взирают всегда в никуда из могилы в стену снова в могилу.
Пока мы терпели выкрики души Игоря, он уже сделался нами и непонятно кем стал: шестеркой или девяткой. Один пробрался в человека, облизываясь от своей удачи, от страдания, хитрости и поражения, другой, оправдываясь трехликими деяниями, залез на восемь дней раньше, чем единственный и двукратный. Отрезок - это всего основание, на котором растут его бедра, а прямая - не то, что гармония точки, хотя обе находят: первая - путь, вторая - объем. Поэтому, Игорь, узнав, как каждый обманут и грешит, исходя из четвертого, имея одинаковый знак, но по-разному ставленный, вдруг решил обмануть знак семи шифром восемь, а тринадцать - двенадцатью. Он не желал быть только в городе ста сорока четырех или в обители великого блуда - ста шестьдесят девяти, не хотел быть шестеркой-девяткой или еще чем-нибудь изуродованным. Человек - извлекаемый корень, как возможность обожествления. Книга смерти-рождения, магия дела и отдыха - отражение темы и вовсе случайности. Игорь мог опять вскричать, если б теперь был один и живой. Он один, а мы неразорваны. Я, как мы, мы словно я. Нет меча разрубить наш узел, но для того скоро придет наше отражение - первый сверхчеловек, сверхчудовище Иаи мАм. Мы подготовили и мы подготовлены!
14.04.91.
Время как первая ^, относительна, чем вторая ^, и прямо пропорционально обратно, а тут же третья и высшая ^ ниже, чем нижняя и четвертая ^, хотя обобщенье и поглощает все отсчеты ^ и ^ как шифром шестнадцати.
По вечерам мы с супругой посещаем блуждающий Разум. Он вечно холодный и пьет микстуры, приготовленные на искомом молоке, замешанные на небесной пене. Через трубочку Разум посасывает этот котейль материала, закусывая нашим угощением, посипывая от наших лакомств - испеченных ободов, посыпанных разносущественными черепами. Вечера проходят печальные, молчаливые и льдисто-приятные. Смерть влюбленно смотрит на меня, иногда нежно прикасается ужасом к моему огню, иногда кольнет меня своей величественной простотой, иногда бросит Разуму луч и волос от своей косы, и тот послюнявит его, поблуждает с ним в потемках своего организма и вернется еще более близким и страстно-морозным. Мы как дети сентиментальны, игривы, забавны. Я как эльф, Смерть украшает, а Разум - ленивый и скучный шалун. По утрам же я леплю игрушки, Смерть играет в кегельбан, Разум бродит или сажает деревья. То я грущу как водный сноп, то я ударю как теплый ливень, то я лечу как зигзаг или пою как турбина, то я ропщу, ненавижу, зверею и жалю себя же огнями. Вечером я приношу свои скульптурки Разуму, Смерть готовит нам еду из приконченных тел, и мы с женой заслушиваемся и мечтаем, как только мечтают, отсутствуя, когда наш друг ударит блудом по членам моих фигурок, и отражения этих пожеланий, совпадений и ничегонехотения рождают разноглазые звуки, которые музыкой нового и повторяющегося льются глухой амброзией, тешат свирепыми тихими вихрями и вовсе спокойствием, а Разум - глубокий мечтатель, высокий реалист, искривится в своей стихии разумного траекторией минимум-максимум, каковы траектории моих орудий, вывихов, каковы траектории смертоносных сетей. И я-Всадник, Смерть-Охотница, Разум-Блуждающий, великие как минус три и корень из минус единственного: Мы все не вы! а вы не они! И мир - персонаж только наших хотений!
16.04.91.
Если что-то сказано, то это не говорит о том, что слово правдиво. Из любой точки, с любого расстояния поворачивает в прыжке, как в море выворачивается рыба, наше тело, и разбрасываются руки, натягивается и хлещется со свистом кожа, завораживая динамикой самого движения и маниакальным поступлением от каждого нерва, от каждого окончания в позвоночник и выше в затылок. Никаких имен, никаких обоснований не слышно в предрассветный час и, проходя мимо коричневого дома, на полную луну завывает базальтовая собака, культовое животное. Ослепительно розовое выскакивает круглое тело верхнего озера и затуманенное белое животное падает в низшее озеро. Мои семь друзей выстроились за моей спиной, и я поднимаюсь над заливом, над гранитной площадкой, отталкиваясь собственными нитями от сверкающего наста, от прозрачных льдин. Тут же переворачивается запечатанная стеклянная двойка на фоне белой горы, запечатанной черным ободом, и сначала ныряет сквозь толстый лед, минует глыбы воды, оказавшись уже в руках Ариора, который передает посвящение святости. Где я висел, там меня не было, где я смастерил ковчег из кедрового дерева, там меня не существовало, где упал корабль на холмистую подвижную плоскость проруби, там возник я внутри на дне, зачерпнув себя собой и своим хрустальным бокалом, там я получил ответ, рассказавший мне наше свершение и наше вступление в законное право.
Я сглотнул слюну, распустил нарцисс в груди, вырвал лотос из пустот атмосферы, чтобы цвела отравляющая жуткая орхидея. И мы стояли рядом, страшные в своей разрушительно смертельной красоте, обреченные яркие и правдивые как сам минус или знак отсечения. Черный лебедь скользил в водоеме нашей печали и безразличия. Красный волк троекратно разрывал лживого ягненка. Задумчивый филин убивал и ползущую, и летучую мышь. Бурый вол нес серебрянную колесницу с черной крестовиной шестнадцати. Четыре всадника, белый, рыжий, вороной и бледный, свирепые ветры, громыхали своим небесным оружием. Кони их стучали по сапфирному своду, от подков разметался урановый смерч. Мы подставили свои рогатые черепа, и наше семистрелое содружество царило над жизнью и ширилось с каждой смертью, и наши длинные волосы развевались и путались по Книге Судеб, по изворотам судьбы. Две вехи луны, священные сорок и тесная тысяча. Тяжелая вода в желудке земли, полынь искорежила пахоты, болото на месте оазиса, и змеи воюют с ежами и жалит комар как вампир. Смотрите, девятки, вы три многочисленных, но мы не сдадимся, пока процветает насилие, пока существует наш мир и которым вы также исходите, но лживо не терпите. ХО-ХА
Во главе угла - черная дыра, расщепленная в хаосе. Поступление двоек рождает прозрачность, из которой выходит шестнадцать, и нечетная крестовина рождает бесчетное и направленное - стрелку, сосновую шишку, стоящих на основании, на тетиве, и которые пронзают вышедшее из угла - время, но треугольник соединен в одну сторону тремя гранями девять, в другую - шестерками.
18.04.91.
Засыпать мертвым со смертью в смерти, просыпаться еще более безнадежным. Каждый день так кончался, все близилось к разрезанному надвое, в мой же череп воткнули топор, я разлагался.
...Он взглянул в окно: за окном - пустота, в нем - пустота, а за ним следят его тень и прошедшие годы.
Томным себя нарисует, грубым искрасам из бурного текста отдастся и будет мечтанием полный о своей лучезарной Эос грустить под стук часов...
Талантливый мальчик превратился в козлоногого сатира, воспев отца своей свиты - Диониса, но следующая страница, от которой он заболел гидроцефалией, перевернулась также беспечно, когда перевернутое изображение его любви разрубило его полудетски-мужское и вонзилось в женское сердце. Кентавр ускакал, его место занял единорог и хмурая аллегория: Раздвоенный, ты упускаешь время, ты упускаешь шанс. Ты становишься ураганом, потому что это - третье, и третьего не дано.
Становление Шама, вылезшего из шалаша своего чрева, несло опасность кровожадным расплодившимся волкам. Сам зубастый Шам сел в пирогу, чтобы миновать океан рта, чтобы по дороге подтачивать корни скалившихся белых рыб. Камыши окружили выход из этого царства вкусостяжений и языка, а Фтир уже готовился встретить бактерию гланд бактерией геморроя и сморкался от космического ветра, от падающих метеоров, от пыли распаханного переселенцами поля лица. Гортань громыхала барабанами Лаэма, легкие духи в свирели Вавара, и поселок переселившихся из воздуха - Аоч зверей задыхался от выдохов Дуо, от испарений его несварения.
Но блестел Ариор, черный старик.
Он молчал, но ужасен был его молчаливый крик:
"Жертв!"
Вблизи пять расшестеренных часов, вблизи праздничные сутки, вблизи мой циферный взрыв, и улыбка окунувшего свою жертву в теплую ванну. Борозды вдавлены на лице, улыбкой убийцы оценена жизнь и оценена страсть, а жертва от страха испытывает священный оргазм. Посаженная на цепь тигрица терпит щелчки свободного мстительного и ясновидящего кентавра, который бесчестит ее, снисходит, бесчестит себя и себя же изводит фиолетово-красным телом, невозможностью уйти от собственной физиологии. Но свобода уносит его, человеко-коня, когда отбирает воспоминания, чтобы тешиться между огнями, направляя одно на другое, генерируя мир своей разлившейся и независимой властью.
19.04.91.
Я могу позволить себе уснуть, затеряться на несколько часов в отголосках былой души или грустить по отсутствию правды, потому что никогда не жил и не буду жить, потому что всегда играл. Сидя на туманных берегах Невы, на розовых гранитных ступенях, я прислонился щекой к холодному камню и слушаю волну. Мимо спокойноо проплывает барка, мимо прошагал словно года три назад деревянный циркуль, а за ним проскакал карандаш. Никто не подарит мне краски, предметы шепчут мне: Ты!!!, принижая описываемый материал, и я кричу как разгневанный ветер, кичусь как отсутствующее число созвучием тройки: САМ!!!!!!!!
Потревожены тайники моего безобразия, вскрылась правосторонняя рефлексия. По имени легендарной и вечной любви выпущены стрелы из левой половины, и уныло я смотрю как разрываются дуги от овалов. В системе тождества лиловый апрель подготовил охристый август в зеркале бордового декабря. Змеем носимый день двадцать девятого вступает метаморфозой лет в единицу и трижды девять. Я могу позволить себе скучать, когда левобок и незряч, но прогулки по лесу, по пшеничному полю вспоминаю так ясно и до каждой детали строго, чтобы как можно скорей потерять.
Целый день сегодня приговариваю: я люблю свою девочку, я так люблю свою девочку. Всегда я был занят своей ежесекундной и обыденной из часа в час, из года в год, любовью, никого из женщин не обнимал я так страстно и трогательно, кроме моей маленькой смешливой нежной девочки-Смерти. Пока я был Игорем, я искал среди земных женщин и небесных чудовищ ее ласковое имя, но, наконец, Игорь умер, узнав, как горько, что улыбаешься, как сладко, что плачешь, держать ее чуткое смертоносное тело и молчать. Я так люблю свою девочку! Миленькая, милая, любимая! С тобой я молчу всегда, лишь изредка скажу сам себе: Моя девочка! Мы смотрим друг другу в глаза, я целую твои веки, ты ежишься от радости, насупленная показной хмуростью, ты гладишь мне волосы и сосешь мне, как ребеночек, мочку уха. Радость моя! Горькое вино! Приласкай свою зверюшку, своего дьяволеночка!
Только что прилетела моя бледная куколка и осыпала меня древними очами из нефрита. Смешливая и развеянная она держала на ладони человеческого цыпленочка, который клевал свою мертвую маму-курицу и, дрыгнув лапами, перевернулся и умер. Моя девочка прожевала дохлые тушки, скинула свое одеяние, посидела у меня на коленях, а теперь красуется в зеркале океана, расчесывая свои бесконечные снежные волосы. Я обласкан, счастлив, заворожен.
Еще минуту назад я грустил, но вот печаль моя исчезла в унылой неге, собравшись в амфоре услаждений. Я бродил в лабиринте, встречая своих одаренных, изуродованных от света детей, я грустил. Иногда одиночество тяготит меня, возникают безумные мечты, но великие хрестоматийные творения скучны, и я скучаю по своей любви. Придворная клика моего отца - эти безличные доброхоты - постоянно противоборствуют моим причудам якобы из-за любви к человеку, хотя просто ненавидят меня. Я же хочу покоя и редкой забавы, я горд, я тщеславен, потому что правдив, прекрасен и одинок. Я стараюсь посмеяться, я стараюсь расмешить людей, но в них бездна суеверий - люди не понимают меня. Тут же шебуршатся невозмутимые ангелы белых теней, что я вовсе расстраиваюсь, печалюсь и отступаю в сжатой глубинной тоске. Я один во вселенной!
Но моя девочка накрывает паутиной ласки и забавы, недоступная никому и доступная всем. Она расчесывает свои волосы, которые спутали землю, фиолетовой гребенкой, вычесывая жизнь, вот она повернулась ко мне, показывает мне язычок. Радость моя! Горькое вино! Плесни своей страстью, своей смертельной растравой!
21.04.91.
Не знаю, что произошло в шесть одиннадцать, но уверен в обратном. Было бы невозмутимым и напыщенным исторгать из себя черное молоко, когда в семь двадцать два едва пробивался через толщу земли тополиный побег, бывший еще крохотным зернышком. Но достояние моего автоматизма, вынесенное на каменистые берега времени, уже не имеет того краткого значения или сиюминутного дилетантизма, какими вдруг оборачивается терпеливый бег и делящиеся, одновременно неделимые движения на пересеченных и бесконечных уровнях. Я без деяния становлюсь таким же деятельным, как переливчатая радуга, как распадание одного и пронизывающего на многозначимый спектр. Замкнутые и твердые вещества, предметы кажутся неосвещенными изнутри, беспросветно погруженными в темень, к тому же залитыми сияющими брызгающими во внешнем, хотя только в черной питательной жидкости от брожения антиматериальных частиц и масс появляется насыщенное и сверкающее, не способное выйти за границы тела, говорящее, что там, куда не попало, обитает извечный мрак, хотя за пределом не существует предела.
И пока я ощупью постигал до прозрения свое вероятное начало и невероятный конец, буферная часть моего экспресса врезалась в реликтовую надстройку из лазурита. На меня посыпались камни озарений, меня захлестнул с головой нерукотворный обвал, и я в своей открытости стал недоступен. Мне недоставало только одного: чтобы смоквы расцвели на смоковнице, чтобы оплодотворился лилией чертополох, чтобы набухла виноградная гроздь - и свершилось возможное, и получилось непризнанное.
Вот оно, слитое как эфир и как твердь, грозное обаяние сладострастия, будь то лебедь, будь то косматый бык, будь то двурогий циник и ужас, привлекает и благородный металл, и массы песка, как космический камень манит паломников. Невозможно уйти от взаимных притяжений, если действительно знаком этот мальчик, у которого два лика и одна голова: морщинистая мудрость и убожество, нежнейшая как персик юность и язвительность. Этот мутант любви и ненависти уносит в темные дали, как утренняя звезда, опустошает чрево, как потерявший молодость дракон, спящий в голубом кратере и всегда огнедышащий. Театр теней изводит тебя горячительной направленностью, у женского - как горизонт, у мужского - вертикально снижается, и пустоты ластятся друг к другу в мистическом порыве, глухо ноет плоть, и набухает горьким соком слюна.
Двести дней переплывала антилопа тройной залив звериного изнеможения, спасаясь от свирепого бордового вола, но осатаневшая и умирающая от жары внутри тела упала на берегу радостей и утех, загнанная хрипела, вол догнал, отряхнул от воздержания гриву, поразил своим семенем слизистую ткань меж ягодиц, а потом и само антилопово чрево. Вол выплеснул и размяк, для антилопы же воловья жидкость была горячее, чем искушение, она обожглась, ощутила падение в с горечью в сладости пропасть и охладела. Оба животных стонали и ныли от долгой пытки движеньем и кратковременной отрешенности.. Оба лежали в пыли, как каменья, невозмутимые, опустошенные.
23.04.91.
Дети междуречий, голубки или коршуны, как зетта распада, взмывают к нам в грезы, слагая рулады. И самые стойкие, самые странные находятся на перепутьи двурогих, как выражение тайны, или скорпиона-кентавра, как восемь тринадцатого. Дошедшие до последнего зам
  • нет
  • avatar el2
  • 0
  • 293

0 комментариев

Оставить комментарий