Коридор

Коридор.
Часть 1. Весна.


Весна наступила холодно и безоговорочно – летающими полиэтиленовыми пакетами, драными джинсами и вечно грязными ботинками; россыпями собачьего дерьма на всех незаасфальтированных участках, голубями, с воодушевлением клюющими блевотину. За окном бродят то пожухлые, то гиперэнергичные субъекты. В коридоре тепло, светло и душно. Мимо проходят люди. Очень много людей, и, может быть, кто-то из них даже здоровается со мной. А кто-то говорит что-то приятное или полезное (чаще всего это несовместимо). Но я не слышу: у меня в наушниках тридцать шестой раз за последние сутки играет «Иероглиф». Да даже если бы он и не играл…сейчас я в таком состоянии, что услышал бы лишь какие-то обрывки фраз и даже не попытался извлечь из них хоть какой-нибудь смысл. Похоже, сейчас это поймёт один человек. Это Макс. Он приближается с левой от меня стороны коридора. Он, как всегда, очень серьёзен и, как всегда, начинает разговор почти не раскрывая рта. Такая уж у него привычка – говорить, не шевеля губами. Я внимательно смотрю на Макса. Снимаю наушники, потому что вижу: он хочет сказать что-то важное. Пытаюсь сосредоточиться – так, что у меня даже сами собой хмурятся брови. Я не слышу его слов. Но по его глазам я вижу, что это надолго. И я читаю по губам. Вот что я прочёл.


Коридор.
Часть 2. Сны.

Intro

Фонари. Далёкие фонари – они всегда дрожат. Я не знаю настоящей причины, но это даже красивее, чем звёзды. По-моему, звёзды не дают успокоиться. А находящиеся на огромном расстоянии, подрагивающие в ночной тишине фонари заменяют транквилизаторы. Я на них подсел. Я – фонарь-addict. Но это ещё не всё. Agua de beber. Питьевая вода. Дословно – «вода для питья». Разве ребята из Салвадора-дэ-Баийя… или Рэсифи…или Риу… или Сау-Паулу… ребята, когда-то сочинившие эту песню, знали, что вот эта вот самая надпись будет мозолить глаза пассажирам почти каждого раздолбанного советского поезда?! Вряд ли. Они пришли бы в ужас. А их не пугает почти ничто. Их психика (оказалось, впрочем, что и моя тоже) способна выдержать даже вид пяти десятков только что проснувшихся женщин. Но они пришли бы в ужас. Почти в такой же, в какой они приходят лишь тогда, когда их противник делает мэйя-луа ды кумпасу. С зажатым между пальцев ног лезвием.





Так надо…



Когда проходишь в голубую кухню, легко задеть ухом китайские колокольчики. Ненавижу эти колокольчики. Когда их задеваешь, они звенят долго, нудно и тонко-тонко. От этого кажется, что это ты звенишь при малейшем движении. И, самое неприятное, их невозможно остановить. Когда их касаешься, они только громче ноют.
Утро. Ненавижу утро. Новости, махинации с сыром, две заезженные кассеты. Конспираторы. Браслет со слониками. Стрекоза. Чай и апельсины – нетронутые. Это как колебания маятника. Это – механика, свет, звук, это – физика на «три». Предлагаю в качестве альтернативы пуле в висок или яду затереться насмерть овощной тёркой… или сдохнуть [возможно, бранное слово] от майонезной передозировки: вдруг поможет. Из ощущений: холодно. А вообще, как в детской игре: горячо-холодно. Но в основном – холодно. И даже не грустно. Как-то всё равно. Нелепая убеждённость в том, что так и должно быть. Катастрофически… Всего лишь катастрофа – не более… А ты кидай свои ножи… Да…
В голубой кухне ещё холоднее, но там есть еда. Она согревает и заставляет закрыть глаза. Пока можно. Какое же это счастье – спать. Свобода, любовь, успех, деньги… Какое там… Спать! И сниться будет горячо любимый наркоман. А потом – брэйк-дансер. И под конец – физик-гитарист. Только горячо любимый эгоист сниться не будет. Потому что это, похоже, как-то неестественно. Эгоисты никому не снятся. Даже другим эгоистам. А ждать, пока из Эго вырастет Человек – слишком долго. Слишком рано и пусто. Слишком поздно и грустно. Слишком. Легче увидеть во сне Брайана Молко с глазами Тультаевой. Пьяниц [слово с ярко выраженной экспрессивной – негативной, иронической – окраской] с глазами кроликов, Буковину и Бессарабию, фаустпатроны, декаданс, бельгийский футбольный клуб «Андерлехт», овечку Долли, шумеров, ледокол «Красин», тополиную рубашку, Бу Рэдли, Бу из «Jane Air», Гренадёровну, монстров с вариациями, ленинградского чемпиона, трио контрабандистов, банду контрабасистов… [возможно, пропущена точка перед заглавной буквой в начале следующего предложения]. И ряды примусов на веселящем газе, и батальоны чего-то чёрного и пушистого возле них. Тогда точно станет теплее. Главное – вовремя остановиться. Не пересекать границ. Рубеж своего сна, рубеж чужого счастья оставить нетронутым. Может быть, тогда от разрыва сердца перестанут умирать соловьи. А девятиклассницы – влюбляться в наркоманов и расстраивать мам. И все троллейбусы разъедутся по депо. Но ведь тогда… жизнь будет не жизнь… Может быть, всё нечестно так, только вот, наверное…
Крадущийся поезд, невидимый перрон. Утро. Ненавижу утро. Тени по плацкарту. Всегда возвращающиеся тени. Х-хол-ладна-а-а… Как можно не любить чёрный шоколад? И вообще, сладости?.. Марципановый [нет существительных, согласующихся со словом «марципановый»] Рысь… Да, мне тоже нравится. Да, сам придумал. Да, смешно, как Павлик набивает. Да, я не учил, не учу и не буду учить высшую математику, и я в полном восторге от этого! Да, да, да, да! Незнакомый город, люди, было грустно… Как же, понимаю. Да, мы все тут - «соски». Да, очки у меня – дурацкие. Да, я люблю тебя. Да, да, да, да!
Город какой-то притихший, в город закрались сомнения. Недовольство моим режимом. У него недобрые глаза. Город знает, что его скоро кинут. Каждый бычок – как бомба замедленного действия. Каждая жвачка на асфальте – как мина-лягушка. Каждый обменный пункт – как газовая камера. Это – город. Представьте теперь человека, который чувствует, что его собираются кинуть. Всё и ничего. Целое и частица. Город и человек. Никакой защитной реакции. Эмоции – и бездействие. Размазанность соплей, линий и цветов. Календарность [нет вариантов… добавить в словарь?] восприятия. Какая разница, какой день недели. Главное – число. Дата. Время. Цифра. Счёт за квартиру. Запрос баланса. Когда ты набираешь ТЕКСТ смс, ты нажимаешь на ЦИФРЫ. Код. Ты снимаешь на цифровой фотоаппарат. Ты записываешь жизнь на карту памяти. Ты оцифровываешь свою жизнь. Твоя жизнь – двести двенадцать фотографий на карте памяти. Пятьдесят четыре – в памяти телефона. Семь смс-сообщений, шестнадцать черновиков, восемь шаблонов. Двести номеров на сим-карте, четыре – в телефоне. Покажешь что-нибудь ещё? Веб-сайты, статистика посещений… Думай как бот, как радостно сказал бы Вовка. Твоя жизнь – это код подъезда. Обратный отсчёт. Дни рождений и смертей. Физические, математические и химические формулы. Греющиеся в микроволновке блюда. Персональный код. Паспорт со всеми визами. Академический рейтинг. Оценки в зачётке. Рост и вес. Цифры, цифры. Как радостно сказал бы Рыжий, the Matrix has you. И среди всего этого где-то есть люди. И их важно разглядеть. Иначе ты просто не выживешь – один. Но даже те, в ком ты сумел разглядеть людей, оцифрованы. В большей или меньшей степени – неважно. Оцифрованы. Если в меньшей – ты их любишь. Если в большей – не очень.
Мой город тонет в печали: я погиб час назад… Я тоже шлю шифровки. Я – энигматик. Это – болезнь: энигматик. Я воспринимаю очень многие коды и шифры. Часть из них я ретранслирую. Но ретрансляцию воспринимают немногие, слишком немногие. Воспринимают почему-то наименее оцифрованные. Или мне кажется. Или им кажется, и, на самом деле, мы все просто загружены… ну, вы понимаете. И как-то не по себе от этого. Представьте себе цифровую любовь. Цифровую ненависть. Не так уж и сложно, верно? Стандартная компьютерная игра. Вы очень сильны. Вы можете даже регулировать ход времени. Задумайтесь, сможете ли вы это повторить в реальной жизни (хотя неизвестно ещё, что реальнее…). Позабыв о том, что все трюки выполнены профессиональными каскадёрами. И не спешите отвечать «нет».
Пробуждение. У нас всегда кто-то сверлит. Был сон. Даже смешно. Снова та странная убеждённость: мол, так надо. Физики, оцифровка, сыр, клонирование. Мусорный ветер, дым из трубы. Моя шифровальная машина – вовсе не “Enigma”. Она называется “Explay” [explain? explains? employ?]. Мой передатчик более сложен: ручка, блокнот, компьютер, веб-сайт, мобильник [могильник?], фотоаппарат, диктофон, микрофон, усилитель, бас-гитара, мой собственный голос. Это, во всяком случае, идеальная конструкция. Потому что время цифры настало уже очень давно. В том числе - в моей жизни. И эмоциям здесь не место. Поэтому – прочь из моей головы! Уёбывайте [убывайте?] из моей жизни, эмоции! Моё имя – стёршийся иероглиф… И мне тоже хочется попросить дворника подмести меня с мостовой…
Так ли важно, с кем и где ты провела эту ночь, моя сладкая N… Этот год и ещё чёрт знает сколько, моя сладкая V. Да, я окружён. Друзья, враги, знакомые, приятели, братья, сёстры… Девочки-отличницы. Бляди-мажорки. Скины. Гопники. Фанаты. Неформалы. Готы. Менты. Анархисты. Но нет эгоистов. Они не только не снятся – их нет. Мне грустно, когда я чувствую себя единственным уцелевшим эгоистом. Немного утешает наличие оставшихся в живых отчаянных психов [просторечное выражение, не свойственное литературной речи]: друзей-циников. Но в этом городе должен быть кто-то ещё. В этом городе должен быть кто-то живой. Нельзя же быть жертвой просвещённого альтруизма. Вавилон – это состоянье ума. Альтруизм – это состоянье ума… Понял ты, или нет, отчего мы жили так стрёмно две тысячи лет? Вавилон – не я так назвал матрицу. Не я так когда-то заклеймил оцифровку. Альтруизм, детские дома, бесплатные больницы, отсрочки от армии, взяточничество, шовинизм… Симпатия в обмен на преданность (не путать со словом «верность»). Но, чёрт, неужели не ясно?! Это не любовь. Это – placebo. Тройная доза meds, как радостно сказал бы Берк [пропустить все]. Разгляди это сквозь мельканье чёрных запятых и мутноватых глаз. Попробуй расслышать сквозь стук колёс и настроения от крошек от гениев. Ты же умеешь. Умеешь стать круче, чем Сейлормун и Майк Науменко вместе взятые. И смотреть неоцифрованным взглядом из неоцифрованной души. И видеть того, кто действительно тебя любит.
Истерика мысли. Голубая кухня. Синяя шифровальная машина. Сбои при дешифровке: один за другим. Потеря управления. Потеря самообладания. Уехать в любимый город. Спать. Не любить, а спать. Видеть Клинта Иствуда, Монмартр, жизнерадостные табуретки, надпись «Puma» на футболке гражданина Исаева, сыроежки, иллюминацию, Антананариву, леденцы “Halls” клубника со сливками и чьи-то голубые глаза. И не знать, чьи именно глаза. И откуда они взялись. И ты меня не знаешь, и я тебя не… знаешь, и, значит, так надо…


Просветление


Клюквенный морс наполняет капилляры теплом. Из-под радостной фингальной окантовочки радостно смотрит подобие глаза. Мир растворён в нём, мир – какой-то неясный и расплывчатый. Аудиодельфинарий и кривоватые виртуальные усмешки. Урал-Пазик-блюз. Башкирские горки. Всё ново – и ничего нового. Глубокие синие норы… Это стало обычным делом – слушать, но не слышать. Не внимай злу. Думать, но не допускать мыслей вслух – это ясно как день. Не произноси зла. Глаз – как будто подведён. И всё вокруг размыто и плавно. Не наблюдай зла. Не внимай злу… стройное, заданное каким-то неведомым планом ритмичное бормотание бабушки. Тысяча и одна сплетня. Тысяча и одна неудача. Тысяча и одна смерть. Грёбаная восточная сказка. Татарско-башкирская сказка о добре и зле. О любви и ненависти. Как и все существующие на свете сказки. Так уж получается. Никто не знает, почему так вышло. Почему так ограничен выбор тем для сказок. И выбор развития сюжета. Почему настолько беден выбор сценариев для жизней. Стрёмный быт. Город, в котором бомж завидует бомжу. Мэр – наркоману. Любая пожилая женщина – любой другой пожилой женщине. Мне говорят: «Семья – главное в жизни». Говорят: «Это самые родные и близкие люди». Я тупо смотрю на синеватую костяшку среднего пальца правой руки. Похоже, скоро опять придётся выкачивать прослойку крови между костью и кожей с помощью шприца. Больно. Но иначе кисть перестанет работать. Задолго до того, когда я соберусь-таки умереть. «Нужно помириться с мамой. Это будет для меня самая большая радость».
Я тупо смотрю на ободранный, но горячо любимый MP3-плейер. И чувствую себя примерно так же, как он. У плейера давно уже села батарейка, а я так и не собрался его зарядить. Мне легко слушать людей. Я перестал задумываться об их словах: в подавляющем большинстве случаев они несут чушь. Легко в том смысле, что я отвык рубить с плеча и прямо говорить всем, что именно я думаю о них и их идейках. А вот им меня выслушивать нелегко: если я не ворчу и не ною, я занимаюсь тем, что ставлю неприятные и очень точные диагнозы: рак души, отслоение сознания. Естественно, люди терпеть не могут, когда им говоришь всё это. Но я никогда не высказываю всего. Иначе я просто останусь один, а это всегда тяжело. Я знаю, как бороться с тупыми советами. С чужими проблемами. Я – всемирно известный врач, ведущий беседу со знахарем. Профессионал, внимательно выслушивающий дилетанта. И пациенты меня ужасно боятся. Они не верят, не хотят верить, что нет ничего легче, чем вывести меня из себя. Не подозревают о том, что я всегда на грани. В этом их слабость и моя сила. Они видят перед собой лишь стену – мишень для метательного гороха. Я держу их за языки, и они могут шевелить только кончиками. Привычный человечий страх перед всем непонятным и незнакомым. Поэтому поток лжи иссякает. Поток ненависти, зависти и ограниченности иссякает. Как сказал бы Паланик, «паразит – не совсем верное слово, но это первое, что приходит на ум». Вот что ещё сказал бы Паланик: «Слабые конвульсивные подёргивания мышц – это бешенство, судороги, жажда, спутанность мышления, активное слюноотделение. Припадки, кома смерть. Прыщи – это киста яичника. Хроническая усталость – это туберкулёз. Красные глаза – менингит. СОНЛИВОСТЬ – первый симптом брюшного тифа. Прозрачные штуковины, проплывающие перед глазами в яркий солнечный день, - отслоение сетчатки. И в конечном итоге полная слепота». Это не симптомы. Это – распорядок дня.
Смс: опять метеоритный дождь. Я говорю: он не может быть несвоевременным. И метеориты всегда падают с нужной скоростью…
За окном – упитанные коровы. Упитанная саранча. Упитанные локомотивы. В ушах – трескотня. Я в бешенстве, но люди думают: само спокойствие. Я отвечаю фразой на десяток. Я – сама сдержанность и вежливость. Тупо пялюсь в окно на всю эту тошнотворную упитанность. И, похоже, действительно перестаю что-либо слышать. Но вспоминаю: «Когда ты будешь жениться, пригласи родителей на свадьбу. Ты должен первым пойти им навстречу». Я думаю: я только что прочитал «Удушье». И они считают, что после этого родители для меня существуют? Моя пластмассовая мама с наркоманскими глазами и полным отсутствием способности любить или дружить?! Мой деревянный во всех отношениях папа, который ни разу в жизни не задумывался о значении слов «порядочность» и «ответственность»?! Моя железная бабуля, для которой то, что принято, намного важнее того, что разумно и необходимо?! И чего же все эти киборги ждут от своего мальчика? Чтобы он платил им любовью и деньгами? А, может быть, я лучше на практике покажу вам, что такое удушье? Но я не размыкаю губ. Не произноси зла. Нет. Ни за что. Я не нарушу ни одной из трёх заповедей. Я останусь лечащим врачом. Гадёныш вылупился, как радостно сказал бы Вовка. Я буду ДЕЛАТЬ зло. Играет песня про хмурый Лондон и вечный Рим, но мне подмигивает утренней звездой неродная, уже успевшая изменить мне с первым встречным Москва. И поэтому мне настолько уютно, что я хочу спать. Новая деталь: я не хочу просыпаться. Идеальная форма моего существования – сон в не останавливающемся ни на одной станции поезде. При открытых окнах, выключенном свете, спящих попутчиках и мёртвых проводниках. При скользящих по полу, потолку, стенкам полосах света и тени. И тёплом одеяле. И стучащих колёсах.


Засуха.


Цветы в этой комнате давно высохли. Это не мои цветы. Мне их когда-то дали – чтобы я их поливал. Нет, я собирался. Но не то чтобы не было времени или желания. Было, причём сразу и то, и другое. Не было куража. Это так сложно – заставить себя полить цветы. Поделиться с несколькими попытками имитации дикой природы питательным раствором. От одной этой мысли я впадаю в уныние. Поэтому они потихоньку умирают. И мне их не жаль. Я ем лошадей и пчелиные слюни. И неродившихся детей – как птичьих, так и растительных. Это вкусно. Я даже жую жвачку «с оленем». И закусываю пылью, которой везде достаточно: и дома, и на улице. Сухо не только цветам. Я не говорю о хлебе, о вахтёршах и моём отношении к окружающим. Сухо моим мышцам. Моему мозгу. Я до невозможности молод, но я уже начал высыхать.
Я засыпаю под “Coldplay”. На данный момент времени это единственная музыка, которая меня успокаивает. Я слушаю весь диск – от начала и до конца. И засыпаю всегда на последней песне. А днём я его уже не слушаю. Поэтому я, похоже, никогда не узнаю, как звучит последняя песня с альбома “Castles”. Зато я могу надеть свои нелепые очки и посмотреть в окно. Дом напротив – шахматная доска. Ска-дом. Всё из-за светящихся окон. Это – жизнь в разрезе. Вот женщина качает ребёнка. Вот курит мужик с пивным пузом. Вот хозяйка что-то готовит. Вот мальчишка стоит на четвереньках прямо на подоконнике. Он смотрит в мою сторону. Он смотрит мне в глаза. Я машу рукой. Он выпрямляется. Он делает шаг мне навстречу. Из окна девятого этажа. Я надолго запомню этот полёт. Я увидел счастливого человека. Он улыбался каким-то своим мыслям, пока летел вниз…летел очень медленно. Он больше не смотрел на меня, но он был безумно счастлив. Возможно, впервые в своей коротенькой жизни. Я тоже улыбался. Человек стал счастливым, потому что я его убил: ну не забавно ли?
Ночь была бессонной. Сирены… какие-то крики. Постоянное тарахтение моторов, не говоря уже о привычных самолётах. А утром на траве возле дома осталась только кровавая роса. Говорят, кровь – плохое удобрение. На полях великих битв охотнее всего растёт сорняк. Я проснулся в отличном расположении духа. Вчера я впервые за много лет сделал по-настоящему доброе дело: я убил человека. Жизнь прекрасна.



Outro

Я подсознательно отрицаю саму вероятность того, что меня кто-то любит. Достаточно посмотреть на меня, чтобы понять, что я – скелет из снега и грязи. Я – разбитая лампочка в вонючем подъезде. Я – запекшаяся кровь. Которая никогда не вернётся туда, где ей положено быть. Я – хриплый голос понедельника. Вы видите. Вы знаете, я – асфальт после дождя. Живая волна океана Соляриса. Меня нельзя любить. Меня нельзя спасать. Но такое ощущение, что все только этим и занимаются. Это для них что-то типа хобби. А для кого-то даже профессиональный долг. Но всё равно: я – потенциальный неоднократный самоубийца. Я наконец-то понял, как умереть безболезненно. Я просто буду беспокойным. Я просто не буду спать. Нет, вы не поняли: я не собираюсь себя убивать. Этот грех возьмёт на себя зелёный чай. Ведь в прошлой жизни он и так наверняка был чем-то вроде человека.


Коридор.
Часть 3. Возвращение.

- Ахой! – махнул рукой у меня перед носом Дядя Дима. Я с недоумением посмотрел на него.
- Пара началась, я и так уже на десять минут опаздываю. Чего сидим? Вперед, учиться, учиться, ну и так далее.
- Сейчас, подожди меня.
- Не могу, мне ещё нужно зайти, мир спасти, а потом…
И Дядя Дима выдал мне список примерно из десятка мест, куда ему ещё нужно было зайти. Я не стал спрашивать, почему он опаздывает, иначе я был бы награждён ещё и списком тех мест, где он уже успел побывать.
- Ладно, у Клавы увидимся.
Чёрт. Макса рядом, конечно, не было. Я в ещё большем недоумении. Я не знаю, о чём мне рассказал Макс, что я додумывал сам, а что мне просто приснилось. Я тряхнул головой и твёрдо решил ни о чём таком больше не думать, тем более что предстояла скучнейшая пара английского у Клавы, которая, как всегда, сначала долго будет жужжать по поводу опоздания, а потом интересоваться, не болит ли у меня голова. Я медленно, несмотря на становившееся всё более серьёзным опоздание, шёл по коридору, и вдруг увидел Макса, поднимающегося по лестнице, ведущей из библиотеки.
- Слушай, ты куда пропал-то?
- Всмысле? Вообще-то, я только подошёл: в поликлинике был.
«Бля», - подумал я. Если честно, меня самого поразила лаконичность и точность этой мысли. И больше я ни о чём не думал, я просто продолжал тупо делать своё дело: учиться в МГИМО. Я и сейчас иду по коридору. Только вот не знаю, куда он должен меня вывести.



0 комментариев

Оставить комментарий