Мне сказали: «Вот мир, о котором ты мечтал. Бери его целиком».
Пролетающий самолет больше не кажется мотыльком.
Отросшие волосы трогает ветер, плачущий ни о ком.

Как трудно обретается голос, почерк: то есть, то снова чужой.
Текст исчезает в тени предтечи, изъедается ржой.
Мир оказался не шире, чем угол, но мальчик теперь большой.

Это как мелочь в чужом кармане, когда у тебя кошелек,
как не заметить того перекрестка, что казался далек.
И детские беды стоили больше тех, с которыми лег.

Памяти чужда вира и майна. Память всегда пряма.
Улицы пахли чужим покоем, и я уходил в дома,
где меня настигало горе, возникшее до ума.

И почему-то не смел догадаться, зачем лютый холод жжет
и отчего до ряби и рези мой семицветик желт.
Руки дрожали, и взгляд случайный щупал меня, как зонд.

Не ври хотя бы Господу своему. Терпи, мочаль.
Женщина в белом – это моя печаль;
та, что сама согласна терпеть – лишь бы я молчал.

Кто бы знал, как мало осталось, но я живу.
Не доверяю застежке, ширинке, шву;
и вместо смерти – бесконечный, беспрерывный сон наяву.